Адъютанты любви

мы не лечим болезнь, мы делаем ее приятной
Текущее время: 17-11, 23:18

Часовой пояс: UTC + 4 часа




Начать новую тему Эта тема закрыта, вы не можете редактировать и оставлять сообщения в ней.  [ Сообщений: 233 ]  На страницу Пред.  1 ... 7, 8, 9, 10, 11, 12  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:07 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Ср Июн 14, 2006 продолжение, часть четвертая

olshyl писал(а):
Загряжский М.П.
ЗАПИСКИ (1770-1811)
V. Женитьба. Родственники жены.
Приехав из Петербурга, занимался своим хозяйством в деревне и шатался по Москве. Государь Александр I принял престол и короновался в Москве[cxxiv]. Я жил у брата С[ергея] А[лексеевича] Ермолова. Он командовал Нашенбургским пехотным полком и стоял в Блудовом доме на Поварской. Часто давал вечера. Он коротко был знаком с к[нязем] Д.С.Львовым[cxxv], которой всегда был приглашаем с женою к[нягинею] М.А.[cxxvi]. В один вечер приехал он и с сестрою* А[нною] И[вановной] Иевлевой, которая очень была дружна с княгиней. Ходя по горницам с Н.А.Арсеньевой, проходя мимо меня, А[нна] И[вановна] говорит Н.А. «Какой прекрасной мужчина!» — Та отвечает: «Не только собой, но ндравом и душой». — «А ты почем знаешь?» — « Как не знать? Он мне родня». — А[нна] И[вановна]: «А, ну так немудрено тебе его хвалить».

Когда разошлись, то Н.А. подходит к сестре В.А.Ермол[овой], говорит: «Твой братец М[ихайла] П[етрович] сделал победу». — И сказывает свой разговор с А[нной] И[вановной]. Та передает мне. Это заставило обратить внимание. Хотя прежде мы у князя Д[митрия] Семеновича] часто игрывали с нею в карты, но никогда в таком случае взоры наши не встречались, а тут куда не пойду, глаза ее меня провожают и встречают. С сего вечера и я стал об ней думать, но никому не сказывал.

На другой день приходит к сестре граф[ине Зотовой] старушка ей знакомая и сватает за меня Ан[ну] И[вановну]. Как обыкновенно, выхваляет и выдает за совершенную богачку. Сестра стала приставать ко мне, а я к брату Сергею Алексеевичу] Ермолову, требуя от него совета. Он совершенно был родной, необыкновенной доброты. Я ему не давал покою, но никогда не видал от него неудовольствия. Случалось, он засыпает, я раскличу. Сидит, поджавши ножки: «Ну, говори, ведь нового ничего, одно и то же?» — «Что ж говорить, когда ты сердишься». — «Я не сержусь, но ты не даешь спать». — Начнем о моей женитьбе раздроблять и придумывать разные случаи, а кончится тем, [что] скажет: «Смотри сам, а как Бог определит — наградит счастьем, хорошо, а ежели несчастье — так не избегнешь».
* Карандашом над строкой: двоюродною?
Между тем мы нередко видимся у к[нязя] Д[митрия] C[еменовича Львова] и, как сойдемся поговорить, всегда сначала смешаемся. Однажды мне показалось, что она сурьезно со мной говорит, то я отошел от нее и дней несколько не был у к[нязя] Д[митрия] Семеновича]. В это же время брату С.А.[Ермолову] велено выступить с полком в поход. Я перешел к брату Александру] П[етровичу]. Полк пошел, а он остался. Чрез неделю он поехал догонять полк, а я его провожать до первой станции. Он дает мне часы доставить к М[арии] А[лександровне Львовой]. Приезжаю, приказываю о себе доложить. Она кличет меня в уборную. Вхожу. Нахожу ее перед зеркалом, а А[нна] И[вановна Иевлева] одета сидит перед нею. При входе моем стала надевать перчатки, изорвала. Послали за другими. Отдав часы, побыл немного, поехал домой, и как-то долго мне не удалось быть у к[нязя] Д[митрия] Семеновича Львова], но никем более не занимался, как А[нной] И[вановной Иевлевой], а она не преставала к сестре г[рафине] 3[отовой] засылать то старуху, то госпожу П.П.Овдулову, которая обеим была знакома. Сестра пристает ко мне, а я в нерешимости.
Проезжаю мимо дома к[нязя] Д[митрия] Семеновича Львова], вижу — княгиня стучит и машет, чтоб заехал. Вхожу: она одна. — «Что давно у нас не был? Неужели без братца-то нас оставишь?» — «Виноват, княгиня, разными случаями лишен был удовольствия быть у вас».
К[нягиня]: — Да скажи, пожалуй, хочешь жениться или нет? Я: — Вы столько милостивы ко мне. Должен говорить откровенно. Это предприятие для меня крайне тяжело. Ежели не по моему тихому характеру, то за что же самому себя сделать несчастным?
К[нягиня]: — Пустое. Я тебе за нее ручаюсь. Она умна, имеет свое, тебя любит. Вы будете счастливы. До других в семействе тебе дела нет.

Я: — Так вы ручаетесь, что она меня любит? К[нягиня]: — Да, я ручаюсь и уверена, что ты не употребишь во зло мною сказанное.
Я поцеловал руку: — Благодарю, княгиня, за хорошее обо мне мнение. Откровенность ваша столь для меня лестна, что я даю вам слово быть в вашем повелении.
К[нягиня]: — Хорошо, приезжай обедать. Она будет здесь, мы начнем дело.
Я: — Так скоро, княгиня...
К[нягиня]: — Помилуй, что за нерешимость?
Я: — Никакой. Я дал слово, с моей стороны решено.
К[нягиня]: — Ну так приезжай. Кроме ее и тебя никого не будет.
Я поехал к сестре В.А.[Ермоловой], сказал ей о происшедшем. «Хорошо, — был ее ответ. — Молись Богу, чтоб он устроил твое счастье».

В два часа явился к кня[г]ине. Вхожу в гостиную. Сидят они трое: хозяин с хозяйкой и А[нна] И[вановна Иевлева]. При виде меня она вспыхнула, как огонь. Я поклонился кня[г]ине, ей, стал говорить с князем постороннюю материю, а они что-то тихонько разговаривали меж собою. Скоро подали вотки и доложили о кушаньи. За столом я сидел напротив. Часто глаза наши встречались, но разговор был общий. После обеда кня[ги]ня говорит мне: — «Те[тушка] А.Е.[cxxvii] хочет вас видеть». — Я адресуюсь к А[нне Ивановне]: — «Могу ли быть счастлив вашим расположением к себе?» — Она покраснела, с замешательством вполголоса сказала: «Вы верно знаете от княгини...» Я поцеловал руку, обернулся, спрашиваю у кня[г]ини, когда я могу иметь честь видеть А.Е.? — «Завтре, — отвечала к[нягиня], — часу в первом». — Князь пошел отдыхать, а я поехал домой.

На другой день в назначенное время приезжаю к А.Е.: дом довольно велик, но голые стены и мебель очень, очень посредственная. Как они меня ждали, люди были разодеты по-праздничному, стояли у дверей. Вхожу в залу. К[нязь] Д[митрий] С[еменович Львов] меня встречает. В гостиной на софе сидит почтенная старушка. Возле ее на креслах сидит кня[г]иня с А[нной] И[вановной Иевлевой]. Князь меня подводит, я рекомендуюсь. Она привстала, говорит: «Прошу полюбить и бывать почаще». Вскоре после сего положили быть помолвке. На второй неделе Великого поста помолвили. С другого дня по исполнении сего обряда я почти безвыездно был у моей невесты. Она имела три комнаты. Вход в оные был из залы. Направо ее спальня, а налево диванная, и во всем доме ее комнаты меблированы и драпированы порядочно. В диванной фонарь, которой всегда освещали, и свечи на столе. Наконец, иногда сиживали аи petit-jour*, то есть только одна свечка оставалась в зеленом фонаре. С первого часа дня до двух часов пополуночи я не выходил от нее. Никогда в мою жизнь сии назначенные часы не были моим повелителем, как в это время; сколько делали приятности, столько ж и досады. Поутру с удовольствием спешу к ней, а ночью с ленивой скукой возвращаюсь домой. По утрам писал письмы к родным и делал распоряжения к свадьбе. Нанял большой дом. По
* При малом свете (фр.)
письму моему приехал брат Д[митрий] П[етрович], взял на себя все следуемые приготовления, что мне было крайне приятно, потому что со дня помолвки и думал об ней, давал деньги и приказывал как попало, люди делали, как хотели. При брате пошел другой порядок, но всегда хотел моего совета, а мой ответ был один: делай, как хочешь, получше, я за все благодарен. Только съездили в Каретный ряд, купили, не смотря на крепость, [карету], какой не было нарядней, да к барышникам, прикупили наружную* [?] лошадь, да заказал хомуты, по тогдашней моде с широкой латунь[ю] во всю шлею и узды, оголовки и на крестцах бляхи; ливрею шили, и все к Святой неделе было готово, все шло своим чередом.

А мы по большей части вечера сидели в ее диванной с глазу на глаз, только любовались друг другом, не переставали уверять в[о] [в]заимной непоколебимой любви, и запечатлевали поцелуями. Однажды она сидела у меня на коленях, держась левой рукой за шею, а правой под щеку, чтоб крепче целовать, и движением оной ощутительно давала мне знать пламенную страсть ее любви. Я правой держал ее за талию, а левой своевольничал далее и далее. Оба не знали, что делали. Один поцелуй произвел необыкновенное восхищение, какого в мою жизнь еще не бывало. Чувства нежной страсти разлились с головы до пят. Если б на моем месте был такой, которой в юности своей не смотрит на принятое обыкновение, требующее от девицы строгого воздержания, и не думая, в какое поношение ее ввергает, верно б не дождался священного позволения. Она вскочила, села одаль, а я сделался не шевелящимся истуканом, мысленно пеняя себе за излишнюю шалость. Несколько минут сидели молча, не смея взглянуть друг на друга. Я прервал молчание, опять разговор наш возобновился, только совсем в другом тоне, не напоминая о прошедшем, как будто ничего не было предосудительного. Чрез час доложили об ужине. После всегда прихаживали в гостиную, в которой требовалось более чинности, так я не замедлился отправиться домой.

На Святой неделе в четверг приезжает родная ее сестра П[расковья] И[вановна] Загрязская (она была за Николаем Иванычем Загрязским же)[cxxviii]. В это время бывает гулянье по Пречистенке. Она попала в дорожной коляске на почтовых в ряд нарядных экипажей и принуждена была ехать до переулка. Каково было известной франтовке встречаться со знакомыми!.. Входит — брат Д[митрий] П[етрович] встречает и невеста. Не помню, отчего
* В рукописи: нарушною.
я замешкал[с]я. Брат был верчен, скор и резов. Подбегает к ней, рекомендуется. Та смотрит на него с сумнением. Я вхожу. А[нна] И[вановна Иевлева] берет меня и подводит. После приветствия П[расковья] И[вановна] смеется: «Вообрази, сестра, Д[митрия] П[етровича] я приняла за твоего жениха: удивилась, что нахожу противное твоему описанию» (брат старее меня десятью годами и нехорош собою). Он подхватил: «Вы правы, следовало бы по молодости и кра[с]оте избрать меня, и верно б так случилось, но я женат!» — Довольно посмеялись.
Приезжают с гулянья Петр И[ванович Иевлев] и И.Г. фон Траубенберг[cxxix]. Обрадовались приезжей гостье, пошли рассказы, и очень весело провели время.
Хотя с нетерпением ожидали — особенно мы — но не видали, как пришел назначенный день быть свадьбе, 28 апреля 1802 года. Однакож все было готово. Поутру я приезжаю. Невеста говорит мне: «Брат П[етр] И[ванович] хочет, чтоб ты подписал рядную. Для этого призвал к[нязя] Д[митрия] Семеновича]... Не подписывай». — Кличут меня в спальню к А.Е. Вхожу — она еще на постели. Поздоровался со всеми. П[етр] И[ванович] начинает говорить: «Что же, надо рядную». — К[нязь] Д[митрий] С[еменович] молчит. Я: «Как угодно матушке: ежели она награждает дочь свою, так я готов исполнить желание ваше». — «Нет, она и так много имеет» — Я: «Но это ее. В рядной пишется награждение по случаю замужества, чем она уже и отделяется». — Видит он, что это не удалось — оставил. Опять пошло все своим чередом. Тот же день кончилась свадьба.

По окончании свадьбы, по обыкновенному порядку пошли балы, обеды; персон по шестидесяти ее и моих родных обедало. Дом преогромной, шесть человек офисиянтов и кучера в тонком сукне, лакей в галунах, одеты, как куклы, карета нарядная, разношерстная добрая четверка в наборных хомутах делали блестящий вид и на гуляньи первого мая... Не могу теперь вообразить, как это все от моего состояния делалось.


Аличе писал(а):
Н.И. Греч
Записки о моей жизни

Отрочество и юность мои совпадают с прекраснейшим временем, каким когда-либо наслаждался свет: это были первые годы XIX века, первые годы царствования нашего незабвенного Александра. Европа отдохнула от десятилетней кровопролитной войны. Нации, дотоле расторгнутые враждой, сблизились, познакомились, подружились. Во Франции кормило правления было в руках дивного мужа, которому в то время весь мир беспрекословно приносил дань уважения и хвалы. В Англии жили и красовались Пит, Фокс, Шеридан, Нельсон. Пруссия была счастлива под правлением юного, благолюбивого короля, была счастлива своею прекрасной королевой, недостигнутым и недостижимым образцом женского совершенства и всех добродетелей. Германия восстала после бедствий войны: науки, литература возникли в ней с новой силой; образовались новые школы, новые учения; живы были и Клопшток, и Фосс, и Шиллер, и Гердер. В России все пришло в счастливое движение. Карамзин издавал «Вестник Европы». С каким нетерпением ожидали мы красненьких книжечек, через каждые две недели! С каким восторгом читали, учили их наизусть! И теперь случается мне слышать, из уст сверстников по летам, фразы, заимствованные из «Вестника», который, в чистых русских переводах, сообщал нам мысли и чувства первоклассных писателей того времени. Макаров в «Московском Меркурии» жестоко разил дурных писателей. В «Северном Вестнике» сообщались статьи серьезные о науках, об истории и т.п. В «Санкт-петербургском Вестнике», издававшемся при Министерстве внутренних дел, увидели мы образцы слога дидактического и делового, труды графа В.П.Кочубея, М.М.Сперанского и других отличных людей, принятых в новообразованное министерства. Возникло и образовалось Министерство народного просвещения, и одним из первых подвигов его был тогдашний благодетельный устав о цензуре.

Карамзин и слог его были тогда предметом удивления и подражания (большею частью неудачного) почти всех молодых писателей. Вдруг вышла книга Шишкова («О старом и новом слоге русского языка») и разделила армию Русской Словесности на два враждебные стана: один под знаменем Карамзина, другой под флагом Шишкова. Приверженцы первого громогласно защищали Карамзина и галлицизмами насмехались над славянщиною; последователи Шишкова предавали проклятию новый слог, грамматику и коротенькие фразы, и только в длинных периодах Ломоносова, в тяжелых оборотах Елагина искали спасения русскому слову. Первая партия называлась Московской, последняя Петербургской, но это не значило, чтоб только в Москве и в Петербурге были последователи той и другой. Вся молодежь, все дамы, в обоих столицах, ратовали за Карамзина.

Должно сказать, что в то время Москва, в литературном отношении, стояла гораздо выше Петербурга. Там было средоточие учености и русской литературы, Московский университет, который давал России отличных государственных чиновников и учителей и через них действовал на всю русскую публику. В Москве писали и печатали книги гораздо правильнее, если можно сказать, гораздо народнее, нежели в Петербурге. Москва была театром. Петербург залою театра. Там, в Москве, действовали; у нас судили и имели на то право, потому что платили за вход: в Петербурге расходилось московских книг гораздо более, нежели в Москве. И в том отношении Петербургская Литература походила на зрителей театра, что выражала свое мнение рукоплесканием и свистом, но сама не производила.

Время, суждение хладнокровное и беспристрастное, и следствия основательного учения объяснили тогдашнюю распрю и примирили враждебные стороны. Москва стояла за слог Карамзина; Петербург вооружался за язык русский вообще. Здесь хвалили материал; там, в Москве, возносили искусство художника. Разумеется, что наконец согласились.


Аличе писал(а):
Указ Правительствующего Сената 1-го июня 1799 года // Русская старина, 1895. – Т. 83. - № 5. – С. 132.

Дворянин-дезертир.

Указ Правительствующаго Сената 1-го июня 1799 года.

Объявляется во Всенародное известие.

В Имянном Его Императорскаго Величества ВысочайшемУказе, объявленном Сенату минувшаго Maиa в 31 день Его Светлостью господином Действительным Тайным Советником, Генерал-Прокурором и Кавалером Князем Петром Васильевичем Лопухиным, изображено: «Его Императорское Величество, получа рапорт Генерал-Maиopa Лыкошина от 14-го сего Маия, что Кирасирскаго полку его имяни унтер-офицер из Дворян Тульской губернии, Веневскаго уезда, деревни Толубьевой Александр Митьков сего месяца 11-го числа во время следования полку в границы Цесарския чрез город Брест-Литовской, из онаго бежал; Высочайше указать соизволил публиковать с тем, что как таковой побег Дворянина есть не обычайной, то бы публикация о сем поступке его прибита была везде в публичных местах к столбам». Правительствующий Сенат приказали: Во исполнение сего Высочайшаго Его Императорскаго Величества соизволения о поступке Дворянина Митькова публиковать печатными Указами; что сим и исполняется.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:09 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Ср Июн 14, 2006 продолжение, часть пятая

Аличе писал(а):
Петербургская старина. Новости, объявления и распоряжения правительства. 1800 г. // Русская старина, 1889. – Т. 63. - № 7. – С. 211-224. – Сетевая версия – И. Ремизова 2006.

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СТАРИНА

Новости, объявления и распоряжения правительства

1800 г. ¹).

24-го августа. Артиллерии фуражмейстер Ракеев за исправный привод ремонту произведен в обозные (№ 68).

— Вооружить немедленно из здешняго флота 25 кораблей с пристойным числом фрегатов и авиз и вывести на рейд.

— Девице Фаустине Нововейской объявляется, что по присланной от нея на высочайшее имя просьбе, на французском языке писанной, не докладовано е. и. в. потому, что она, по совершенному незнанию языка, не объяснила чего просит.

— Продается книга: „Бедная Лиза", известнейшее соч. г. Карамзина, прекрасное издание с аллегорическим эстампом, изображающим памятник чувствительности и нежнаго вкуса многих читателей и читательниц, на белой бумаге 1 р.

28-го августа. По высочайшему повелению статс-секретарь действительный камергер граф Кутайсов объявляет: отставному маиору Дедов­скому, просившему о принятии его паки в службу, отказывается с извещением, что есть-ли бы нужна была его служба, то-бы его не отставили. Действительному тайному советнику графу Воронцову прошение возвра­щено с наддранием и со взысканием весовых денег (№ 69).

¹) См. «Русскую Старину., изд. 1874 г., т. XI, стр. 187 — 190, 589 — 590, 787 — 788; т. XII, стр. 231 — 236, 451 — 452, 663 — 664, 830 – 832; т. XIII, стр. 457 — 458; изд. 1882 г., т. XXXV, стр. 425 — 432, 653 — 664; изд. 1883 г., т. ХL стр. 449 — 456, 645 — 648; т. ХLI , стр. 363 — 370, 619 — 626; т. ХLII, стр. 279 — 280, т. ХLIV, стр. 625 — 634; изд. 1885 г., т. ХLVІІ, стр. 336 — 345; изд. 1886 г. т. L, стр. 451 — 458; изд. 1887 г., т. LVІ, стр. 197 — 210; изд. 1888 г., т. LVІІІ, стр. 593 — 600: Выписки из «С.-Петербургских Ведомостей», изд. при Академии Наук, 1797 — 1800 г., в ІV-ю долю.

31-го августа. Продаются книги: „Струя сладостнаго источника", соч. славнаго Герарда в 4 част., в пер. 1 р. 40 к. „Виктор или дитя в лесу", соч. Дюкре-Дюминиля, автора „Лалотты и Фанфана", „Яшеньки и Жеоржетты" и проч. Цель книги сей есть доказать, что добродетель превыше всех происшествий, добродетель всегда высока, всегда величественна, даже и тогда, когда по несчастно падает под усилиями порока. Соответственно сей цели автор обработал сей роман с толиким искусством и успехом и старался сделать его столь занимательным и приятным, что чтение его не может не подавать поводу к размышлениям, к сладостной меланхолии философу-другу человечества, а. по всему тому и заслуживает одобрения от публики, с картинками, в 4 частях, в пер. 5 р. 50 к. (№ 70).

4 сентября. Политическия обстоятельства, заставляющия е. и. вел—во думать, что последует разрыв дружбы с Англиею, вследствие чего высочайше назначается армия под командою генерала от кавалерии графа фон-дер-Палена, состоящая из 5 корпусов (№ 71).

— Из Парижа, от 12-го августа. В словах «Révolution Françoise», Французская революция, найдена странная анаграмма. Вот как она делается: переложивши первыя буквы, составляется прежде всего veto (слово, известное в прежде бывшей Польше, т. е. не позволям); по уничтожении же онаго слова veto, составится из прочих букв сия речь: un còrse la finira — корсиканец окончит оную. NВ. Бонапарте родом из Корсики.

— От импер-ой театральной дирекции объявляется, что, в соответствие высочайшаго изволения, немецкая театральная труппа, содержимая в Санкт-Петербурге Иосифом Маре, присоединена под ведомство сей дирекции с 1-го числа сентября сего 1800 года.

7-го сентября. Сентября 1-го дня подошли внутри и около Гатчина к стоявшим там уже кавалергардам, лейб-гусарам, лейб-казакам, бата­льону гвардии е. и. выс—ва вел. кн. и наследника Александра Павловича, гвардии егерскому батальону, с командою финляндских егерских батальонов и гренадерским полком Кербица, — конногвардия, е. и. выс—ва Константина Павловича лейб-кирасирский полк, флигель-гренадерскаго бата­льона, 4 батальона гвардии е. и. вел—ва, 2 батальона вел. кн. Александра Павловича и 3 батальона гвардии е. и. выс—ва Николая Павловича с полками лейб-гренадерским Седморадскаго и Ефимовича и с отрядом артиллерии с 60 пушками, для произведения маневров в 2 корпусах под начальством гг. генералов Кутузова и графа фон-дер Палена 4-го, 6-го и 7 числ.

Армия сия таким образом расположена была е. и. вел—вом, что один корпус состоял из лейб-гусар, конной гвардии, 11 гвардейских батальонов и гвардии егерскаго батальона, а другой из лейб-казаков, лейб-кирасирскаго полку, финляндской егерской команды, лейб-гренадерскаго полку, гренадерскаго полку Кербица, мушкетерскаго полку Седморадскаго и Ефимо­вича, которые с их гренадерами тоже составляли 10 батальонов, и каждый корпус имел 30 артиллерийских орудий и две конныя пушки. Генерал долженствовал, по приказанию е. и. вел—ва, метать жребий, каким им корпусом управлять должно, и таким образом генерал Кутузов получил

корпус, состоящий из генерал гвардии, а граф фон-дер-Пален корпус, составленный из прочих полков.

Е. и. вел—во соизволил расположить главный план сего маневра так, чтобы г. генерал гр. фон-дер-Пален занял позицию у Малой Загвоздки, а генерал Кутузов учинил бы нападение на оную с той стороны леваго флигеля, которую только атаковать возможно. Но как положение фон-дер-Паленова корпуса было весьма выгодно и оной противу леваго флигеля Кутузова корпуса сделал сильную диверсию, то принужден был сей корпус ретироваться, и поелику диверсия генерала фон-дер-Палена чрез малой Гатчин препятствовала Кутузову корпусу между городом Гатчином и малым Гатчином, на с.-петербургской дороге, с которой началось нападение, отступать, то и должен он был произвесть отступление чрез дефилею у приората к стороне замка, и там себе избрать позицию, где должен начаться второй маневр. Расположение гг. генералов, во исполнение высо­чайшаго приказа, соединено было с таким искусством и порядком, что каждая часть войска снискала совершенное благоволение е. и. вел—ва, и все тактики долженствовали признаться, что никогда и нигде не видывали вящшаго и соответственнейшаго цели порядка по всем частям войска. Явное благоволение и благодарение е. и. в—ва излияли радость в сердцах сих славных и искусных воинов; все зрители были тронуты и все благословляли всемилостивейшаго и великаго Павла, обращавшаго повсюду внимательное око во время маневра и не оставившаго посему ни единой заслуги без награждения. Каждый солдат одарен и все гг. генералы и полковники восполь­зовались преимущественною милостию, быв удостоены в вечеру к высочай­шему столу е. и. в—ва, а равно удостоены к императорским столам штаб-офицеры в замке, а офицеры в разных квартирах. Все уже радуются о следующих за сим двух маневрах (№ 72).

— Армии генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова быть в готов­ности к выступлению в поход в 24 часа по получении повеления. Провиантскому департаменту учредить магазейны на то число войск во Владимире и близь лежащих местах (приказ 2 сентября).

— Е. и. вел—во объявляет совершенную свою благодарность всей пехоте, как пришедшей вчерашняго числа по утру, так и пополудни.

11-го сентября. Е. и. вел—во соизволил объявить свою благодарность и похвалу генералу от инфантерии Голенищеву-Кутузову и генералу от кавалерии графу Палену и всем войскам, бывшим того дня (6-го числа) на маневре, а нижним чинам пожаловал по фунту говядины и по чарке вина на человека (№ 73),

— Е. и. в—во соизволил объявить высочайшее свое благоволение быв­шим того числа (8 сентября) войскам на маневрах и командующим оными: генералу от инф. Голенищеву-Кутузову и ген. от кав. графу фон-дер-Палену, также и всем баталионным командирам; нижним же чинам по­жаловал по рублю, по чарке вина и по фунту говядины на человека; а при том высочайше объявить изволил, что весьма утешно для е. и. в—ва видеть достижения войска такого совершенства, в каковом оно себя показало во всех частях под начальством таковых генералов, которых качества и

таланты, действуя таковыми войсками и такой нации, какова российская, не могут не утвердить и не обезпечить безопасности и целости государства.

11 сентября. Е. и. вел—во на маневре 8-го сентября принужденным себя нашел арестовать генерал-маиора Томича, лейб-гвардии е. и. выс—ва цес—ча Константина Павловича полку полковников: Янковича, Безобразова, Леонтьева, Саврасова, Саблукова и князя Вяземскаго за безразсудные их поступки во время онаго, как-то: 1) кавалерия шла по четыре мимо неприятельскаго фронта под самым близким картечным выстрелом; 2) сделала атаку, наехав на неприятеля ближе, нежели повелено было; 3) во время ретирады был шум и 4) лейб-гусары фланкировали против повеления своего начальника, под неприятельскими батареями на картечный выстрел и во все то время такой шум происходил, что команды не слышно было.

14-го сентября. Е. и. выс—ву цесаревичу вел. кн. Константину Павловичу состоять по армии, с ношением общаго кавалерийскаго мун­дира (№ 74).

— Е. и. выс—во це—ч и вел. кн. Константин Павлович назначен по прежнему шефом лейб-гвардии коннаго полку.

— Генерал от инфантерии Повало-Швейковский отставлен от службы.

— Е. и. выс—во соизволил объявить особое свое благоволение лейб-казакам за их расторопность, проворство и совершенное знание своего дела.

— Шестаго числа производила вторично маневры собравшаяся в Гатчине армия, и е. и. в—во, всемилостивейший государь, видел новые опыты великих тактических познаний главнокомандующих гг. генералов и искусство их войск.

Г. генерал граф фон-дер-Пален, который с корпусом своим в двух колоннах шел вправо и влево, подвигался вперед чрез Конетабль по приоратской дороге и построился в то самое время, как корпус генерала Кутузова заходил повзводно. Во время же марша, происходившая с величайшею поспешностью, производима была искусная с обеих сторон пушечная пальба. Потом левый флигель фон-дер-Паленова корпуса атаковал сильнейшим образом правой флигель Кутузова корпуса и то-же самое учинил левой Кутузова фланг с правым флигелем фон-дер-Палена. Кутузова правой флигель должен был, по причине сильной атаки, отступить, и фон-дер-Паленов учинил то-же самое, дабы соответственно цели своей достигнуть Колпины, и весь фон-дер-Паленов корпус стал отступать к колпинским горам, чрез что и занял он тамошний мост. Расположение к сему отступлению и занятие колпинских высот было славно, и маневр Кутузова корпуса, учинившаго с обеими линиями совершенной оборот, был столь сообразно цели производим, что проницательному оку ясно видимо было как знание гг. генералов, так и чрезвычайное искусство импер—кой гвардии, и они снискали совершеннейшее благоволение его имп. вел—ва.

Дабы дать отдохновение войскам, е. и. вел—во соизволил приказать наз­наченный 7-го числа маневр произвесть 8-го. Во время онаго гр. фон-дер-Пален занял взятыя им в первом сражении 6-го числа колпинския высоты и выгодное положение позади Колпина, вторым сражением приобретенное.

Ген. Кутузов равномерно занял прежнее свое положение, которое он имел 6-го числа, атаковал лежащия по правую сторону Колпина высоты, и когда оныя потом стоявшим на них двум батальонам фон-дер-Паленова кор­пуса с величайшим порядком и искусством были оставлены, и батальоны сии перешли через мост, то атаковал и Кутузова корпуса занятыя высоты пред мостом.

Здесь и за мостом отступление было славно; отступавшие баталионы, взошед на равнину, составляли карре и заняли потом в линии свои места. Кутузова корпус перешел мост и, прошед Колпину, деплоировал вправо и влево, столь скоро и хорошо, что каждой знаток должен назвать деплояду сию славною. Худо понятый приказ был причиною, что конница сего корпуса сделала ошибку, чем е. и. вел—во имел справедливую причину быть недовольным, тем паче, что без сея ошибки все 3 маневра снискали бы совершенное е. и. вел—ва благоволение, которое его вел—во обоим командующим генералам и соизволил оказать самыми лестнейшими благодарениями, а равно и благоволение всем прочим генералам и командирам. Е. и. вел—во соблаговолил весь корпус одарить, гг. генералов и полковников удостоить к высочайшему своему столу, а штаб и субалтерн-офицеров угощать при других разных столах.

18-го сентября. Составляется армия под командою генерал-фельдмаршала графа Салтыкова 2-го при городе Витебске из полков (следует перечень их, № 75).

— Новорожденный принц Мекленбургский всемилостивейше жалуется лейб-гвардии в полк е. и. вел—ва в капитаны.

— Из Вены, от 27-го августа. По высочайшему повелению его и. к. вел—ва объявлено здешнему гарнизону, чтоб на гауптвахтах отдаваемы были адми­ралу Нельсону точно такия почести, каковыя отдаются иностранным послам.

— Лит. часть в 5 кварт. на Сергиевской улице, в д. под № 514, про­дается дворовый человек, добраго поведения, знающий портное мастерство, также и большой ковер, длиною в 8, а шириною в 6 аршин, и подержан­ная 4-х-местная карета.

21-е сентября. Барону Унгерн фон-Стернбергу, представлявшему проект о способе к приращению госуд—х доходов посредством переплавки медной монеты по вещественной цене оной, объявляется, что сей проект его найден к произведению не удобным и не выгодным.

25 сентября. Е. и. вел-во пожаловал всего гатчинскаго гарнизона нижним чинам по рублю на человека (№ 77).

— 17-го числа сего месяца государь им—р всемилостивейше пожаловать соизволил любезнейшаго внука своего — новорожденнаго принца Мекленбург-Шверинскаго Павла Фридерика, кавалером Российскаго императорскаго ордена.

— Портной Думберг извещает чрез сие почтенную публику, что он ныне живет в Садовой улице, в Покендалевом доме под № 29, и притом обещает изготовлять платье, или мундир в 3 часа.

25 сентября. Литейн. части, в 1 кварт., против оранжерей графа Потоцкаго, в каменном придворнаго мундкоха Псковскаго дом под № 95, у отъезжающаго продается за 150 р. 30 лет добраго поведения девка, знающая мыть белье и кушанье готовить и способная быть нянькою. Тут же продаются итальянские четверть бьющие часы и новый розоваго сукна плащ.

28 сентября. Е. и. вел—во высочайше повелеть соизволил цесарской службы капитана-графа Депарму 1 и венецианской службы капитана-графа Депарму 2, переименовав в тит. сов—ки, определить к смотрению за шелководством, перваго в слободско-украинскую с северною частию Новороссийской, а последняго — в Киевскую и Подольскую губернии (№ 78).

2 октября. Генерал от кавалерии граф фон-дер-Пален назначен Рижским военным губернатором и Лифляндской инспекции инспектором по кавалерии и по инфантерии (№ 79).

— Исключенные из списков, взятыми в плен и без вести пропав­шими приняты в службу с прежним старшинством в те ж полки: генерал-лейтенант Сакен 1, генерал-маиор Марков 1.

— Новороссийской губернии город под названием Григориополь отныне так не именовать, а называть его и быть ему под прежним названием того места городом Черным.

5 октября. Продается женщина 37 лет, умеющая делать сыр и чу­хонское масло и которая много лет управляла скотным двором, последняя цена оной 200 р.; также одна молодая корова, 3 рабочия лошади, таратайка, парныя сани, пара шор и хомут; о цене оных спросить у Владимирской подле Чернышева переулка, в д. под № 134, у кол—ой ассесорши Беклемишевой (№ 80).

— В Псковской губернии в господской дом потребны мадам или мамзель для обучения детей французскому языку, равно и капельмейстер.

9 октября. Мушкетерскаго Ротгофа полку штабс-капитан Савицкий за особливое попечение о препорученной ему роте, в которой вовсе несколько месяцев не было больных, в пример другим, произведен в капи­таны (№ 81).

— 4 адмир. части, в 5 квартале, в большой Коломне, на берегу реки Фонтанки, в д. под № 391, на лесном дворе продаются дворовой 18 лет человек, знающий грамоте, частию играть на гуслях и годный в рекруты, и доски за сходную цену, о коей спросить у хозяина.

12 октября. Е. и. вел—ва генерал-адъютант Кожин определен лейб-гвардии в конный полк командиром (№ 82).

— Во исполнение высочайшаго повеления, отставленных 15 дня минувшаго сентября от службы из мушкетерскаго Миллера 1-го полку подпоручиков Ценина и Галахова никуда не определять (объявленное 19 сент. сенату генер. прок, высоч. повеление).

— По полученным донесениям от тайн. сов. Калычева известно стало, что римской им—р, намерен быв отправить чрезвычайное посольство к

217

двору е. и. вел—ва единственно для принесения извинений о происшедшем в Анконе, назначил для сего послом генерал-лейтенанта и кавалера ор­дена Златаго руна князя Ауерсперга. Но е. и. вел—во ни посольство, ни посла принять не соизволил, тем паче персону Ауерсперга по причине гру­бостей, им оказанных во время путешествия ея им. выс—ву великой княгине Александре Павловне эрц-герцогине Австрийской, и приказал все оста­вить без ответа.

16 октября. Гатчинский комендант генерал-маиор Сиверс, по со­вершенной неспособности к службе, отставлен от оной (№ 83).

— Отставному унтер-офицеру Боброву, просившему за 28 летнюю службу о награждении его чином, по высочайшему повелению объявляется, что есть ли-б был из дворян, то при отставке получил бы сие награждение.

— Молдавскому протоиерею Стрельбицкому, просившему о позволении выехать из Могилева в Яссы с типографиею, книгами и одним служителем, объявляется, что на просьбу его высочайшаго соизволения не последовало.

— Из перечня парижских известий от 22 сентября: хлебопашец Гесние, 80 летний старик, собрал недавно перед себя всех своих детей, внучат и правнучат, числом 632 человека, и разделил между ними свое имение.

— Продаются книги: Емилий и София, или благовоспитанные любовники, с приобщением повести уединенника, служащей продолжением Емилии и Софии, соч. славнаго Ж. Ж. Руссо, в пер. 1 р. 70 к. Железная маска, или удивительныя приключения отца и сына, в 3-х частях, в пер. 2 р. 50 к.

— Там же в д. адмирала Чичагова продается пара темносерых молодых лошадей, на которых можно ездить в шорах и хомутах, и тут же отдается господский человек в кучера добраго поведения.

19 октября. Генерал от кавалерии Репин исключен из службы с отобранием патентов за приведение в исполнение сентенций смертной казни на Дону, вместо заменяющаго оную наказания, положеннаго е. и. в-ва конфирмациею (№ 84, высочайший приказ и указ сенату 13 октября).

— Генерал-маиору князю Горчакову 3-му вступить в должность исключеннаго из службы генерала от кавалерии Репина, и иметь ему свое местопребывание в Черкаске, оставаясь инспектором харьковской инспекции.

— Шеф драгунскаго полку генерал-маиор Пушкин за ложный рапорт отставлен от службы. Шеф драгунскаго полку генерал-лейтенант Шрейдерс за неспособностию к службе отставлен от оной.

— Скульптору Лебрюну, просившему награждение за 30 летнюю его при покойном короле польском службу, отказывается по нелепости просьбы его.

— Продается книга: Опасный спор или сколько женщин могут пола­гаться на верность своих мужей, забавная и остроумная повесть славнаго Коцебу, с картинкою 1 р. 10 к.

23 октября. Исключен из списков утопший флота лейтенант Мегмет (№ 85).

26 октября. Из Вероны от 20 сентября. Всем городам и деревням в Цизалпинии дан приказ от французскаго начальства, что если где жи­тели отважутся бить в набат, то у них будут отняты там все колокола без пощады (№ 86).

30 октября. Его и. вел-во высочайше повелеть соизволил: мундиру московскаго университета быть: кафтану цвета темнозеленаго, камзол и ис­поднее платье белые, воротник и обшлага на кафтане малиновые, пуговицы белыя в одной половине с гербом империи, а в другой с атрибутами учености (№ 87).

— Еврею Мошке Гершковичу, утруждавшему е. и. в—во всеподданнейшею просьбою о возвращении ему 8 летней его дочери от мнишек доминиканскаго ордена, отказывается потому, что она уже добровольно пере­крестилась в католицкую веру и принуждать ее обратиться в первобытное состояние — нет причины.

— Титулярному советнику Карташевскому, приславшему из Новороссийска на выс—шее имя прошение, объявляется, что оное, яко не дельное и дерзкаго содержания, возвращается ему с наддранием чрез новороссийскаго гражд. губернатора с выс—шим притом повелением, чтобы за дерзновенный сей поступок посадить его на две недели на хлеб и воду.

2 ноября. По дошедшему к нам доносу от однодворца Воронежской губернии Никулина повелеваем: тамошняго губернатора, тайн. сов. Сонцова, отреша от должности, судить в сенате (№ 88, именной указ сенату 20 октября).

— Рижской губернской почтовой конторы экспедитора Оренса и Валкскаго почтмейстера Регенфельда, в уважение долговременной и безпорочной их службы без всякаго чина, всемил—ше жалуем: перваго в коллежскаго ассессора, а последняго в титул. советника.

— По сродному нам отеческому ко всем верноподданным нашим милосердию, всемилостивейше дозволяем всем выбывшим из службы воин­ской в отставку или исключенным, кроме тех, которые по сентенциям военнаго суда выбыли, паки вступать в оную с тем, чтобы таковые явля­лись в Санктпетербург для личнаго представления нам (указ сенату от 1 ноября).

— Титулярному сов. Паскалю, просившему, по знанию его шести языков, об определении его к какой либо должности, по высочайшему повелению объявляется, чтобы просил о сем кого следует (объявление статс-секретаря графа Кутайсова).

— Отставному генерал-лейтенанту Чемоданову, просившему о принятии его паки в службу, или о пожаловании ему пропитания, объявляется, что на просьбу его высочайшаго соизволения не последовало.

— Скульптору Эстейрейху, просившему о заплате ему 6,000 р. за поднесенныя е. и. в—ву чрез обер-гофмаршала Нарышкина мраморные его работы барелиефы, объявляется, что высочайшее дано повеление возвратить ему оные барелиефы.

6 ноября. Силу указа нашего, в сей день сенату даннаго, разумея и о выбывших отставкою и выключенных из статской службы, повелеваем распространить и на сих чиновников (№ 89).

— Два из находящихся в нарвском порте аглинския судна, когда при­была на оныя воинская команда для заарестования вследствие наложеннаго амбарго, сопротивляясь, выстрелили из пистолета и, сбросив одного российскаго матроса в воду, отрезали якорь и ушли в море. Почему е. и. в—во и соизволил указать оставшееся аглинское судно в том порте сжечь.

9 ноября. Продаются книги: Разговор в царстве мертвых Ломоно­сова с Сумароковым, 15 коп. Повесть одного российскаго дворянина, удалившагося от света (№ 90).

— В Малой Подьяческой, у Харламова моста, в бывшем Корзинкина доме, продается за излишеством дворовой 15 лет, проворной и ко всякому делу годной мальчик.

13 ноября. Исключенный из списков в числе убитых в Голландии гренадерскаго Данзаса полку прапорщик Багогевут, которой на месте сражения поднят замертво обернутый в знамя, произведен в подпоручики и определен лейб-гвардии в полк е. и. вел—ва (№ 91).

— Приняты в службу: генерал от кавалерии граф Денисов и гене­рал от инфантерии Герман ¹).

— Е. и. вел—во объявляет свою совершенную благодарность всем служащим за усердие и верность, оказанную ими в последствии четырех лет царствования государя им—ра (приказ 6 ноября).

— Е. и. вел—во жалует всему санктпетербургскому гарнизону по рублю на человека.

— Е. и. вел—во высочайше повелеть соизволил, находящегося в Си­бири штаб-лекаря Шилинга за искусное прививание оспы произвесть в следующий чин.

— Из Лондона от 21 октября. В прибывшем теперь в Англию обозе лорда Нельсона находится также и гроб, которой он приказал себе сделать из главной мачты неприятельскаго линейнаго корабля, называемаго л'Орианом, которой поднят был на воздух во время сражения при Абукире.

— С позволения цензуры, я намерен печатать в апреле месяце будущаго 1801 г. три части моих драматических сочинений. В сих частях будет помещена пиеса: Возвращение отца, комедия в стихах, сочиненная на день восшествия е. и. вел—ва (объявление надвор. сов. и директора придворнаго немецкаго театра Коцебу).

¹) Начиная с № 90 большинство высочайших приказов состоит или в приеме вновь на службу выключенных, исключенных и отставленных, или в разрешении считать исключенных из службы отставленными.

13 ноября. В Садовой улице, в Букендалевом доме, под № 29, у зверинаго живописца Зеймеля, продается собрание российских набивных птиц ¹)

27 ноября. Исключенному из службы артиллерии генерал-лейтенанту Ламздорфу дать абшид (№ 95).

— Генерал от кавалерии графу Денисову быть шефом лейб-казачьяго полку (там же).

— Адмиралу Рибасу 2) присутствовать в адмиралтейств-коллегии в помощь вице-президента при его месте (там же).

— Генерал лейтенант Котлубицкий назначен комендантом Михайловскаго замка.

— Драгунскаго Скалона полку утопший поручик Головачев 2 выключен из списков.

— Разжалованный в рядовые гарнизоннаго Маркловскаго 1 полку прапорщик Трухин всемилостивейше прощен и определен по прежнему в тот же полк.

— Надворному советнику Зубову, всеподданнейше приносившему жалобу на брата своего графа Александра и детей его: князя Платона, графов Ни­колая, Дмитрия и Валериана Зубовых в причинении ими ему разных утеснений и раззорений, по высочайшему повелению объявляется, что как проси­тель Зубов во вторично поднесенном е. и. вел—ву прошении показал, что он, получив удовлетворение во всех претензиях своих с теми родствен­никами его, помирился и всеподданнейше просит жалобу его уничтожить,— то имеющееся по сей материи дело, зачисля решенным, отдать в архив.

— 30 ноября. Исключенный из службы генерал-лейтенант Тормасов принят паки в службу, коему и состоять по армии (№ 96).

— Е. и. в. объявил свою благодарность вступившему вчерашняго 15-го дня лейб-гвардии е. и. выс—ва Константина Павловича полку и лейб-баталиону лейб-гусарскаго полку; нижним же чинам пожаловал по рублю на человека, по чарке вина и по фунту говядины.

— Выключенный с лишением чинов лейб-гвардии из коннаго его имп. выс—ва Константина Павловича полку штабс-ротмистр Салтыков всемилостивейше прощен и отставлен от службы тем-же чином.

— Генерал-лейтенант Ламсдорф назначен быть при е. и. выс—ве великом князе Николае Павловиче.

— Отставной генерал-фельдцейхмейстер князь Зубов I принят в службу генералом от инфантерии и назначен директором 1-го кадетскаго

¹) В №№ 92, 93 и 94-м высочайших приказов печатано не было...

2) Раньше № 89 состоялся 30 октября следующий приказ о Рибасе: отставной адмирал де-Рибас принят по прежнему в службу и определен к исправлению кронштадтских укреплений.


корпуса, коему в помощь определен туда генерал-маиор барон Дибич, а генерал-маиору Клингеру оставаться по прежнему командиром онаго кор­пуса. Отставной генерал от кавалерии граф Зубов 2-й принят в службу и назначен шефом лейб-кирасирскаго е. и. в—ва полку (приказ 23-го ноября).

— Всемилостивейше жалуем состоящих при строении Михайловскаго замка статс. сов. Литке в действ—ные ст. советники; архитектора 5-го класса Бренна в 4-й класс; коллежских советников Кихельбекера, Ба­женова и Никулина в статские советники и надв. сов. Краузольда в коллежс. советники.

— Для построения Казанской церкви по конфирмованному нами плану повелеваем составить особую комиссию, в которой присутствовать прези­денту академии художеств действ. тайн. сов. графу Строганову, генерал от инфантерии и генерал-прокурору Обольянинову, тайн. сов. Карадыкину и вице-президенту помянутой академии действ. ст. сов. Чекалевскому, а производить строение архитектору Воронихину.

— Продается книга: Письма к двум молодым замужним женщинам о важных предметах. Цена сей книги в переплете 1 р. 40 к.

4-го декабря. Генерал-маиор Балашев назначен ревельским военным губернатором и шефом гарнизоннаго полку бывшаго Маркловскаго I, а генерал-маиор Маркловский I за слабое управление должности по полиции отставлен от службы (№ 97).

— Ушла небольшая моська сучка с необрезанными ушьми; доставивший оную 2 Адмир. части в 3 квартале в д. под № 80 управителю получит пристойное награждение.

7-го декабря. Уволен по прошению за болезнию от службы Балтийскаго корабельнаго флота капитан-лейтенант граф С. Андрю по иностранству тем же чином (№ 98).

— Отставной шталмейстер граф Зубов принят в службу генерал-лейтенантом и назначен шефом в гусарский полк, бывший Глебова.

— Генерал-лейтенант Тормасов назначен инспектором Лифляндской инспекции по кавалерии под генералом от кавалерии графом Паленом, вместо генерал-лейтенанта князя Голицына 5.

— Умерший адмирал Дерибас выключен из списков.

— Отставному подпоручику Вольскому, просившему о позволении ему усыновить незаконноприжитых им с солдатскою дочерью детей, или дав им фамилию, определить в службу куда благоугодно будет, — объявляется, что высочайшаго соизволения на то не последовало.

— Продается книга: Предтеча вечности, вестник смерти, здравым, болезнью одержимым и умирающим, в пер. 1 р. 70 к.

11-го декабря. Генерал от кавалерии граф Зубов 2 определен директором 2-го кадетскаго корпуса (№ 99).

11 декабря. Генерал-лейтенант Тормасов назначен шефом лейб-кирасирскаго е. и. в. полку.

— Отставному поручику Василевскому, всеподданнейшими прошениями утруждавшему покойную государыню императрицу и государя императора о возвращении ему, а по нем — детям его, незаконно якобы упроченнаго женою его, разведенною наконец с ним духовным правительством и вышедшею потом за другаго замуж, собственнаго ея имения прапорщику Семивскому, будто бы назвавшемуся ложно дворянином и получившему чин обманом, — по высочайшему повелению объявляется, что как бывшая жена его учинен­ную ею продажу имения за 62,000 р. сама признала, — то будучи она в праве имение, ей принадлежащее, продать, а другой оное купить — ни подлогу, ни нарушения узаконеннаго на таковой случай порядка не сделала, так как и по разводе ея с ним вышла она замуж за другаго по позволению, изъяс­ненному в определении духовнаго правительства, почему и поднесенныя от него, Василевскаго, всеподданнейшия о том просьбы никакого уважения не заслуживают, коими и утруждал он покойную императрицу, равно и госу­даря императора, не дельно. А есть ли он, Василевской, на опровержение дворянства и чина прапорщика Семивскаго имеет что законное представить, то сие предоставляется ему учинить в том присутственном месте, до коего сие следует на основании законов. ¹)

— Лондонския известия от 24-го октября. Три змеи, принадлежащия, как думают, к роду ядовитых, появились на корабле Ле-Мажисиен, стоящем теперь в Плимуте; длина их около 7 футов, толщина же в человеческую руку; оне все выползают на палубу и тотчас скрываются, коль скоро кого увидят. Все их боятся, хотя оне по сие время никому еще не сделали ни малейшаго вреда. Одна из них заползла недавно в койку, где спал один человек, и вышла оттуда, не тронув его. Полагают, что оне вползли на корабль по канату, когда корабль сей стоял в Сенегале.

¹) Дело идет о жалобе на отставнаго прапорщика Василия Ивановича Се­мивскаго, по поводу покупки им у помещицы Василевской имения в Псков­ской губернии, Великолуцкаго уезда, сельцо Федорцево и в Торопецком — Цветково и Макавеевскаго, поступивших потом к брату его Егору Семивскому. Первое из этих имений находится еще и в настоящее время во владении фамилии Семивских или, как потом стали ее писать, Семевские. В нашем архиве имеется подлинная грамота Псковской губернии от губернскаго предводителя и уездных дворянских депутатов, данная на перга­менте, за общим их подписанием, от 20 декабря 1807 г., № 101, корнету Егору Ивановичу Семивскому брату Василия Ивановича, на внесение этой фамилии в шестую часть дворянской родословной Псковской губернии книгу.

В писцовой книге города Торопца, изд. в Москве, 1886 г., мы нашли, что Семивские были в числе посадских людей этого города, владели в оном домами, были между ними и бобыли, и они упоминаются в числе горожан древняго града Торопца с самаго начала ХVІІ-го века.

Родословие фамилии Семевских напечатано в «Родословном сборнике русских дворянских фамилий». Спб., 1887 г., том II, стр. 355—360.

11 декабря. У Рождества на Песках в доме придворнаго полотернаго мастера Кононова, под № 145, продается кучер, знающий шить мужскую и женскую обувь, с женою, умеющею шить, мыть, гладить белье и кушанье готовить, кои оба добраго поведения и от роду 29 лет. Цену объявит жилец, живущий с хозяином в одном флигеле.

— Немецкому мяснику Стриовскому, живущему на Вознесенской улице, в д. под № 165, потребны живые и битые медведи.

14-го декабря. Генерал-лейтенант Тормасов назначен командиром лейб-гвардии коннаго е. и. выс—ва Константина Павловича полку (№ 100).

— Из Люневиля от 16-го ноября. Часть прежде бывшей здешней капуцинской церкви, которая со времени французской революции превращена в соляной магазейн, нанята теперь танцмейстером, который будет давать там балы.

— Из перечня лондонских известий по 7-е ноября. Роберт Ган, каз­начей военнаго корабля Лепюисан, имея от роду 80 лет, женился на сих днях на мисс Фанни Пауль, коей от роду 13 лет.

— Разговор одной аглинской дамы с торгующим модным товаром купцом в Лондоне:

— Государь мой, я сейчас приехала из своего уезда; сделай одолжение, скажи, что мне надобно делать, чтоб нарядиться по моде сея столицы?

«Извольте обождать две минуты, и вы будете одеты в последнем вкусе... Сперва извольте снять свой чепец».

— Охотно.

«Потом спустите эту юпку».

— Согласна.

«Скиньте свои карманы».

— Вот они.

«Сбросьте косынку».

— С удовольствием.

«Отдайте мне корсет ваш и пристеганные рукава».

— Все, что угодно.

«Вот, милостивая государыня, вы теперь в самом щегольском наряде».

— Как! раздеться, значит по нынешнему быть одету? — Благодарна. — (Там же, разныя известия).

— Продается книга: Правила для желающих наслаждаться долголетнею жизнью, цена 50 к. Искусство узнавать человеческия мысли, остроумная игра, цена 50 коп.

18-го декабря. Продаются книги: Приключения Бониквеста, сына Целестинова, обитателя счастливых стран Интри, в бум. 80 к. Ода е. и. вел—ву Павлу I, верноподданнейше посвященная на случай освящения храма во имя архистратига Михаила в новоотстроенном Михайловском замке, истекшаго ноября 8-го дня, которая удостоена высокомонаршей милости, цена на голл. бум. 30 к., а на лучшей александровской 40 к. (№ 101).

18 декабря. В среду, декабря 19-го дня 1800 г., немецкаго театра музыкаль­ной дирижер А. Калливода будет иметь честь дать на каменном театре, с помощью наилучших виртуозов музыки, духовной, вокальной и инструмен­тальной концерт, никогда еще здесь неслыханной, называемой: Сотворение (мира), соч. Йозефа Гейдена.

— У Калинкина моста, по Фонтанке, в д. комиссара Нагоркова, под № 443, продается лягавая, хорошо выдрессированная собака, знающая ходить под ружьем и делать комнатныя штуки.

21-го декабря. Составляются три армии, одна под начальством гене­рала от кавалерии графа фон-дер-Палена под Брестом-Литовском, дру­гая под начальством генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, под Владимиром на Волыни, а последняя под начальством генерал-фельдмаршала гр. Салтыкова 2 при Витебске (№ 102).

— Под Пинском генерал от кавалерии Орлов I, с 20 полками донских казаков.

— Продаются: Ода на случай возвращения е. и. выс—ва благовернаго госу­даря цесаревича великаго князя Константина Павловича из Италии и Швейцарии в 1800 г., цена 25 к. Ода на день тезоименитства е. и. выс-ва госу­даря и вел. князя Михаила Павловича, соч. девицы Ан. Волковой 1800 года, цена 10 коп.

— 1 Адмир. части, в 4 квартале, по Крюковому каналу продается камен­ной о 2-х этажах, под № 266, дом и деревенская 25 лет девка; цену всего объявит медник.

— В Большой Подьяческой, в д. под № 137, продается дворовый человек, годный в рекруты, и новая розовая домина.

25-го декабря. Е. и. вел—во всемилостивейше пожаловать соизволил кавалерами ордена св. апостола Андрея Первозваннаго г. обер-шталмейстера графу Кутайсова сего декабря 17-го дня, и господина генерала от инфантерии, генерал-прокурора Обольянинова, сего-же декабря 19 дня (№ 103).

— На Невском проспекте за Аничковым мостом, в д. под № 172, где аптека, у инструментальнаго мастера Гелгрена делаются новейшаго изобретения бандажи для совершеннаго удержания выходящих грыж и кил.

— Декабря 29-го дня сего 1800 г., в субботу, дана будет в Кушелевом театре, на подобие концерта, опера: Аркадское зеркало, с хорами Зюсмейра, ученика славнаго Моцарта и капельмейстера венскаго придворнаго театра.

— На В. О., в 8-й линии, возле Съезжей, в д. под № 162, у музыкальнаго инетрументнаго мастера Габрана продается организированное с флей­тами фортепиано, с двумя переменами флейт, с фаготом и кларнетом, имеющее чрезвычайный гармонически тон, каковаго ни на каком инстру­менте произвесть не возможно.

28-го декабря. Е. и. вел—во объявляет свою благодарность генералу от артиллерии Корсакову, за попечение его о снабдении артиллерийских полков орудиями новаго калибра (№ 104).


Аличе писал(а):
Петербургская старина: новости, объявления и распоряжения правительства в 1799 г. – РС, 1884, т.41, № 3, с.619-626

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СТАРИНА.

Новости, объявления и распоряжения правительства в 1799 г. 1)•

3 июня. В половине сего месяца откроет г. Шиллер в Петергофе в нововыстроенном им и на аглинской вкус расположенном доме трактир под названием город Росток, где можно будет иметь весьма изрядные покои помесячно, недельно и денно, с надлежащими службами; равно можно будет получать во всякое время холодное кушанье и напитки. Общей же обеденной стол будет у него в час, а вечерний в 8 часов. Равным образом готовит он у себя и вне дома кушанье по заказу за какую цену кто заблагоразсудитъ. Напитки же у него отборные.

7 июня. Полевому обер-священнику протоиерею Павлу Озерецковскому повелеваем присутствовать в синоде нашем (№ 45, указ сенату от 6 апреля).

— С тирольской границы. Огорчение против сообщников французских доходило до того, что когда встречали кого с остроносыми башмаками, тотчас скидали их с него, новомодныя шляпы срывали с голов и рубили в куски; когда у кого волосы были с наческою на лоб, то пробирали их насильно, говоря: «вить у ерцгерцога Карла не такая прическа» (№ 46).

14 июня. Когда в котором полку заболит аудитор, то для производства судебных дел наряжать из фельдфебелей (№ 47).

— Признавая отличное усердие и труды, на пользу службы подъемлемые нашим генерал лейтенантом бароном Аракчеевым, всемилостивейше жалуем ему графское империи нашей достоинство, распространяя оное на все потомство мужеска и женска полу, от него происходящее.

— Во всемилостивейшем внимании к отличной ревности, усердию и приверженности двора нашего егермейстера барона Кутайсова, жалуем ему

1) Выписки из «С.-Петербургских Ведомостей», изд. при «Императорской Академии Наук», в 4-ю долю. Выписки объемлют царствование Павла I, с 1796 г. См. в «Русской Старине» изд. 1874 г. том XI, стр. 187, 589. 754; изд. 1875 г. том XII, стр. 231, 451, 663 и 830; том XIII, стр. 457; изд. 1882 г., том XXXV, стр. 425 и 653; изд. 1883 г., том ХL, стр. 449—456, 645—648; изд. 1884 г., том ХLI, стр. 363—370.

графское империи нашей достоинство, распространяя оное на весь род и потомство мужеска и женска полу, от него происходящее.

— Из Константинополя от 27 мая. Бонапарт писал письмо к Джезар-паше, стараясь его с одной стороны обольстить, а с другой устрашить нашествием на Акру. Означенной паша велел ему отвечать словесно, что для того к нему не пишет, что не хочет иметь с ним никакого сообщения, что ждет его в Акре, и скорее погребется в развалинах сего города, нежели сдаст ему оной добровольно.

— В 1 линии в доме под № 244 есть заморская треска рыба, продажа которой поручена артельщику Кузьме.

— Пропала лягавая собака кобель, у которой шерсть белая рединькая с крапинками, а глаза в темных круглых пятнах, как в очках. Ежели кто поймав приведет на Невской прешпект, в дом Михайлова, под № 11, тому дано будет 25 рублей.

17 июня. Гренадерскаго Жеребцова полку маиор Турчанинов за непозволительную просьбу быть послану волонтером — арестуется на месяц (№ 48).

— От генерал-прокурора дочери отставнаго бригадира Хрущова, при носившей
е. и. в. жалобу на генерала-маиора Багратиона, по высочайшему повелению, отказывается.

— Императорская академия художеств, в силу устава своего, будет отворена на несколько дней с 29 числа сего месяца для зрения разных художественных произведений; в следствие чего приглашает и тех гг. художников, кои ей не принадлежат, воспользоваться сим случаем для показания публике произведений своих талантов. Почему желающие выставить работы свои, во время отворения академии, могут доставить оныя заблаговременно.

— Санктпетербургский полициймейстер, по данному ему от г. военнаго губернатора, его сиятельства графа Петра Алексеевича фон дер Палена ордеру, извещает сим почтенную публику, что для удаления дороговизны в дровах установлена на оную, сообразно прошлогодней цене, такса и аршинныя березовыя велено продавать в 3 р. 50 коп., трехчетвертныя березовыя в 3 р. 25 коп., а мешенныя с сосновыми и еловыми в 2 р. 50 коп., а рубленыя из барок в 2 р. сажен; а ежели кто отважится продавать свыше означенной цены, с того учинено будет законное взыскание.

— В Малой Коломне, на речке Пряшке, в доме купца Шестова продается 15 лет мальчик, поведения хорошаго и которой пишет изрядно. Цена оному 300 р.

— Во 2-й Мещанской в Каменсковом под № 142 доме у Луизы Гриль продаются разныя гипсовыя фигуры и грудной портрета его сиятельства генерал фельдмаршала графа Суворова, ценою 25 рублей.

24 июня. По случаю заключеннаго три года тому уже назад секретнаго трактата маркграфом баденским с французскою республикою, генералы от инфантерии принц Баденский наследный и принц Баденский Карл отставлены от службы (№ 50).

— Балтийскаго корабельнаго флота контр-адмирал Чичагов отставлен от службы без мундира.

— Урожденной Хрущовой, венчанной с князем Кантемиром, содержащимся ныне в крепости, просившей о выделе из его имения части

для ея пропитания, объявляется, что высочайшаго соизволения на сие не последовало.

. — Уволенному от высочайшаго двора ключнику Егору Люсову, просившему о пожаловании ему пенсиона, отказывается затем, что он по маловременному его служению к таковой награде не подходит.

— Прошение исключеннаго из службы прапорщика Василья Уткина о принятии паки в службу, или о пожаловании ему половиннаго пенсиона, оставлено без уважения потому, что подобная милость оказывается только тем, кои оную заслужат.

-— Бывших польских войск поручику Максимилиану Богуславскому, просившему дозволения формировать полк из польских дворян на жалованьи и экипировке от казны и проч. отказывается по неимению в том надобности.

— Отставному прапорщику Василью Шанину, содержащемуся в смоленской крепости за то, что надел мундир, просившему о помиловании, возвращено прошение с наддранием и со взысканием за пересылку его по почте весовых денег.

28-го июня. Е. и. в. объявил свою похвалу генерал-маиорам Гудовичу 4, Радту и Грамздорфу за исправность их полков (№ 51).

— По случаю произшедшаго от неисправности команды мариентальскаго гарнизона — канониру Лихачеву во время пальбы увечья, определен он на инвалидное содержание на счот командовавшаго им лейб-гвардии артиллерийскаго баталиона Ставискаго, и предписывается впредь в подобных сему приключениях всех таковых же увечных, отставляя на инвалидное содержание, содержать на счот тех командиров, в ведомстве котораго сие случится.

— В именном е. и. в. высочайшем указе, писанном и подписанном собственною его величества рукою, полученном в придворную контору сего июня 22 дня, изображено: камергера Юшкова отставить от двора.

— Находящемуся при герольдии титулярному советнику барону Беллингсгаузену по высочайшему повелению объявляется, что проэкт его — о средствах избавить жителей губернских и уездных городов от корыстолюбия, яко не имеющий должнаго основания и не показывающий надежных способов к искоренению сего зла, оставлен без уважения.

1-го июля. Коллежскому ассесору Шираю, просившему награды за заслуги, оказанныя им в 1771 году во время бывшей моровой язвы, отказано, потому что сие не касается до нынешняго времени (№ 52).

— Бывшей е. и. в. великаго князя Константина Павловича кормилице Степановой, просившей об освобождении дому ея от общественных повинностей, отказано, поелику никто из граждан без особых причин от того не освобождается.

— Вдове придворнаго закройщика Мейера, просившей о покупке в казну дома ея на уплату долгов, отказано, поелику казна в доме ея надобности не имеет.

— Жене отставленнаго на инвалидное содержание флотскаго комисара Барандукова, просившей монаршей помощи на воспитание детей ея, отказано, для того, что из жалованья мужа ея должна их и воспитывать.

— Мологскому мещанину Масленникову, просившему о сделании ему на три года какой либо денежной ссуды, как в просьбе пустой, отказано.

— Девице, дочери флотскаго комисара Шилова, просившей на приданое, дается знать, что она от щедрот монарших получит на приданое награждение тогда, когда представит кто ея жених.

— Из Митавы от 6 июня. Супруга Людовика XVIII и принцесса французская прибыли сюда.

— Сего июня 7 числа отлучился без ведома надв. сов. Павла Кирил. Кревати дворовой его крепостной человек Николай Козмин сын Вздорнев, которой приметами: росту малаго, сухощав, лицем бел, волосы имеет светлорусые, глаза в прикос, платье на нем камзол и штаны серонемецкаго сукна, а от роду ему 22 года. Ежели где таковой окажется с видом каким бы то ни было или без виду, то задержав его представить в надлежащее присутственное место для доставления к помянутому советнику Кревате, 2 адмиралтейской части 1 кварт. в дом под № 25.

— 4 адмиралт. части в 1 квартале под № 41 продается семья людей – муж с женою и двумя детьми, сыном 6 и дочерью 8 лет. Отец их хорошей кучер, а мать исправная прачка и знает поварничать и портняжить. (Там же).

5-го июля. Отставленной от службы контр-адмирал Чичагов принят по прежнему в оную (№ 53).

8-го июля. Бывшему тверскому купцу Коровцыну, утруждавшему е. и. в. жалобою на тверскаго купца и градскаго голову Святогорова и купца-ж, Блохина, которые яко бы до того притеснили его, что он высечен плетьми и сослан в ссылку, по высочайшему повелению отказывается, ибо он подвергнулся означенному наказанию за самовольную отлучку в Санктпетербург тогда, когда был ночным сторожем и за предосудительные поступки, в которых он давно был замечен (№ 54).

— Из Милана от 7 июня... 31 мая прибыл в Турин е. и. в. великий князь Константин Павлович. Он живет во дворце принца Кариньяна. (Там же).

— 1-й адм. части в 1-м квартале подле экзерциргауза на Зимний канал и на Мойку продается генерал-лейтенанта графа Аракчеева угловой каменной под № 46 дом, о цене котораго узнать можно у живущаго подле онаго дому прапорщика Бородулина.

— Некий, похвальнаго поведения немец, разумея твердо по русски и по французски, также истории и географии, желает вступить в какой либо господской дом учителем или надзирателем над детьми, а другой иностранец, искусившейся в сельской экономии, желает с женою своею, коя знает ходить за птицами и скотом, определиться к какому либо господину дворецким или вотчиноправителем. Они пребывание свое имеют в доме экономическаго общества, что на Невской перспективе под № 79, у живущаго в верхнем ярусе портнаго Марва.
12-го июля. Е. и. в. объявил свое благоволение генералу от инфантерии графу Декастро-Лацерде за исправность его полку (№ 55).

— Предписывается, чтоб в тех полках, где маиоры состоят полковыми командирами, а старее оных есть маиоры в том же полку, то не взирая на старшинство, полковым или баталионным командирам быть пешими пред баталионами, а прочим верхами.

— Снисходя на прошение полковника Энгельгардта, всемилостивейше жалуем воспитаннице его Александре дворянство с законным правом к наследству (указ сенату от 2 июня).

— Из Митавы от 10 июня. Сегодня праздновано здесь бракосочетание дюка Ангулема с французскою принцессою Терезиею, в большой зале замка, в которой воздвигнут был простой и цветами украшенной олтарь. Кардинал Монморанси совершал обряд венчания и говорил трогающую речь. Здешний гражданский губернатор г. Дризен, военный начальник г. Ферзен, все знатнейшия особы в Митаве, здешнее католическое духовенство и достопочтенный аббат Еджеворт, с прочими были при бракосочетании, происходившем между обоими молодыми высокими особами в разстоянии 600 верст от их отечества. 100 человек телохранителей, заслуженных ветеранов, коих, как известно, имел при себе Людовик XVIII, составляли свиту. Дюки Виллекие, де Гиш, де Флери, граф Сен-При, (который взял в сохранение брачной договор), маркиз де Пеелл, граф д'Авари, граф Коссе и проч. засвидетельствовали своими подписьми акт бракосочетания. Ввечеру дан обеденной стол, к которому приглашены были знатнейшия особы, и между прочим г. Гюильерми, бывший депутатом третьяго чина при генеральных статах в 1789 году, с которым Людовик XVIII разговаривал весьма милостиво и в лестных выражениях.

— В книжных лавках в суконной линии под № 15 и против гостинаго двора зеркальной линии под № 21 и 22 вступило в продажу: Хроника российской императорской армии, в которой к любопытному сведению подробно и ясно описано всех регулярных и ирегулярных войск древнее происхождение, когда и чем начало свое возъимели, из каких народов навербованы были полки, в каких были они против неприятеля подвигах, каковыя были в армии полкам перемены, и каким образом приведены полки в нынешнее положение и в каком числе состоят, кто где был в полку шеф и как ныне полку имя и какие состоят во оных мундиры, знамены, штандарты и проч. Цена в бум. пер. 1 руб. 65 коп., в пер. 2 руб.

— Прошлаго июня месяца пропал на Петербургской стороне темной кофейной с двумя белыми на груди пятнами пудель, у котораго на левой ляшке выстрежена литера L. Потерявший, любя сию собаку, обещает поймавшему и приведшему ее в 1 линию в д. архитектора Шустера, нарочитое и требованию его соразмерное награждение, а тому, кто ее отъищет или укажет, где она находится, дает он 25 руб. с тем еще, что и о имени его никому не открывать.

— По неведению жительства г. Конд…на, просят его чрез сие взятую им книгу Bergmanns physicalische Beschreibung der Erdkugel, возвратить тому, кому следует.

— На В. О. у Тючкова мосту в Ржевском трактире под № 292 у капельмейстера Ганзина продаются 6 мальчиков, кои по полутору году были в учении, из коих двое играют на скрипках, двое на флейтах и двое на волторнах. О цене же оных спросить у вышеозначеннаго капельмейстера Ганзина.

— Отъезжающие за границу: княгиня Елена Никитична Вяземская со внукою ея графинею Толстою и со служителями иностранными Христианом-Фридрихом Дидрихом и Иоганом Беристейном, и с здешними, Петром Семеновым, Тимофеем Алексеевым и Семеном Родионовым и служительницами Марфою Куликовою и Елизаветою Захаровою; живет на Невской преспективе в собственном доме.

15-го июля. По отзыву генерал лейтенанта графа Ланжерона, делающему честь, коим он изъявляет, что по молодости и малоопытности его он находит себя не в силах командовать порученным ему корпусом. назначен в место его командиром ввереннаго ему корпуса, генерал от кавалерии граф Девиомениль (№ 56).

— Вдовам флота капитана 2 ранга Волоцкой и губернскаго регистратора Сторожевой, просящим на заплату долгу из монаршей милости, отказывается потому, что всяк обязан долги свои сам оплачивать.

— Прошение генерал-маиора князя Уракова, отставленнаго за нерадение к службе и просящаго монаршей милости, оставлено без уважения.

— Продается: Приключения маркиза Г. или жизнь благороднаго человека, оставившего свет, 6 частей 2 р. 50 коп.

— В старой Исакиевской улице из дома под № 228 пропало серебряное чеканной работы старинное с позолотою блюдо, купно с стоящим на нем из серебра же литым бычком, на котором изображен сидячий человек. Почему сим просят как торгующих серебром, так и серебряннаго дела мастеров означеннаго блюда, ежели оно кому для покупки или для залогу будет принесено, не покупать, а продавца задержать, а ежели кто сведав каким либо случаем где оно находится, доставит о сем служителю Симиону Калинину верное известие, тому дано будет 50 рублей.

— Потребен для сопровождения некоего господина в Москву человек, которой бы сам имел надобность туда ехать.

— Литейной части в 5 квартале противу Преображенскаго цейхгауза в доме придворнаго бекермейстера Гунина есть продажная девка.

19-го июля. Гарнизоннаго Розенталя полку маиор Козлов по неспособности к службе отставлен от оной (№ 57).

— Его и. в. объявляет свою благодарность генерал-маиору и шефу драгунскаго полка Глазенапу, за приведете полку его в надлежащий порядок, а равно онаго же полку подполковнику Кобеляцкому, капитану Осинскому и порутчику Арсеньеву, кои с усердием своим оному спомоществовали.

— Е. и. в. объявляет свое благоволение всем штаб и обер-офицерам, бывшим вчерашняго числа (14 июля) в маневре на фрегате, яхтах и иолах; служителям же нижних чинов жалует по рублю на человека и по фунту говядины, и сверх того особенную изъявляет благодарность за все оное распоряжение адмиралу графу Кушелеву.

— Е. и. в. всемилостивейше жалует всем полкам, в корпусе фельдмаршала графа Суворова-Рымникскаго состоящим, гренадерский марш, не полагая в оном присоединенной к оному корпус Ребиндера.

— Объявляется благодарность рекомендованным от аглинскаго правительства за порядок и чистоту на российских кораблях, в Англии находящихся, командующему эскадрою вице-адмиралу Макарову, флота капитанам Грейгу и Моллеру, равно и прочим командирам кораблей и фрегатов.

— Продается молодая горнишная девка изрядная собой, умеющая шить золотом и приготовлять белье. Видеть ее и о цене узнать можно в Большой Миллионной у Конюшеннаго мосту в доме булошника под № 35, у дворника.

От генерал-лейтенанта и всей артиллерии инспектора графа Аракчеева всем селитренным поставщикам, желающим ставить в артиллерию

на Шостенские пороховые заводы селитру, объявляется, что им притеснений: как в приеме оной селитры, так и в заплате за оную из казны денег делано не будет потому, что на помянутых заводах денег ныне состоит 84,900 р., да ассигновано из казенных палат 106,375 р., а на случай многой поставки селитры, есть ли будет оной суммы недостаточно, то из артиллерийской экспедиции в скорости еще доставлено будет. А дабы выдача денег и проба селитры была без замедления делана, то предписано от его сиятельства начальнику заводов брать подписки от самих поставщиков селитерных, котораго числа прибудет на заводы, когда сделается проба селитры и когда выдача денег последует, и оныя подписки представлять к нему, следовательно всякой поставщик и властен будет в оных подписках объяснять, есть ли ему от заводов какое притеснение или остановка в выдаче денег сделана будет, да самим графом будет усмотрено время, сколько продерживаемы они бывают на заводах.

20-го июля. Из Турина от 19 июня. Фельдмаршал Суворов, выступя из Турина в поход против Макдоналевой армии, написал следующую записку к генералу Кейму, которой распоряжал осадою Туринской крепости: „Господин генерал! Я иду к Пиаченцы разбить неприятеля. Постарайтесь принудить Туринскую крепость к сдаче, чтоб мне не петь молебствия прежде вас (№ 58)".

— За отъездом из С.-Петербурга продается горнишная девка 20, да кухарка 23 лет, обе видныя и хорошаго поведения. Видеть их и о цене спросить на почтовом дворе у кол. рег. Житкова.

— От воспитательнаго общества благородных девиц объявляется, чтобы желающие ставить во оное общество, а равно и в училище святыя Екатерины впредь на один год разные припасы и прочее и взять ниже просимых цен, а именно: муки ржаной 6 руб. 90 коп., круп грешневых 12 рублей, пшенных 16 руб., овсяных 10 рублей, ячных 8 руб., гороху белаго 12 руб., отрубей пшеничных 2 руб. за каждый куль, муки крупичатой лучшей московской 2 руб. 40 коп., пшеничной 1 руб. 60 коп , масла чухонскаго 8 руб., тож коровьяго русскаго 6 руб. 50 коп., коноплянаго 4 руб., ореховаго, маковаго 8 руб., круп грешневых, овсяных и ячных мелких, манных, смоленских, бобов турецких и чечевицы 2 руб. 40 коп., гороху зеленаго и сераго 2 руб. и мыла шуйскаго крепкаго 4 руб. 80 коп. за каждой пуд; овса самаго лучшаго 3 руб. 80 коп. за четверть, — являлись для торгов в помянутое общество по утрам или хотя и после обеда в обыкновенное только время, для 1-го сего июля 25, для 2-го — 28, а 3-го и окончательнаго будущаго августа 2 числ не иначе, как с верными залогами или с законными свидетельствами, а без того никто и к торгу допущен не будет.

26-го июля. Объявлено благоволение штаб и обер-офицерам, бывшим вчерашняго (23 го июля) числа в маневре на фрегате, яхтах и иолах, а за распорядок и устройство адмиралу графу Кушелеву; нижних же чинов служителям по чарке вина на каждаго, да сверх того тем, кои были на яхте Симион и Анна по рублю на человека. Равно объявлено благоволение эскадре контр-адмирала Чичагова за скорое эскадры сей отправление из Ревеля посредством верпования и буксира (№ 59).

— Из Парижа от 5 июля. Та часть Швейцарии, где теперь Массена, так истощена по словам здешних газет, как будто бы опустошила оную саранча египетская.

— Из Кронштадта от 14 июля. Пришел корабль прусский Гиндрих-Карл, кор. X. Шауер, в 14 дней из Готенбурга с купеческими сельдями.

— На Петербургской стороне в Малой Дворянской улице под № 495 продается горнишная 13 лет девка, знающая все принадлежащее до горничных услуг, и которая при том лица весьма приятнаго.

— 4 адмир. части в 4 квартале в доме кол. ас. Большакова под № 286 продается девка, которая собою изрядна и молода, а спросить об ней у живущих в оном доме в верхнем этаже.

29-го июля. Е. и. в. объявил свое удовольствие мушкетерскаго Маркловскаго полку маиорам Рынкевичу и Золотницкому за ревность и особое усердие, оказанное при сформировании онаго полку (№ 60).

— Титулярному советнику Елецкому, вторично утруждавшему государя императора о пожаловании ему пенсиона, по высочайшему повелению объявляется, что и первую его о сем просьбу высочайше повелено оставить без уважения и без ответа.

— Воронежской губернии Валуйской округи от 3-х деревень однодворческих повереннаго Федора Савельева, за дерзновенное его к государю императору прошение, коему и сам он, как по справкам и собственному его признанию явствует, не внял, е. и. в. повелеть соизволил посадить на полгода в смирительный дом и вместе изследовать подлинно ли, как показывает он, отправлена им просьба сия по убеждению города Валуев однодворца Толстова, коему за сочинение дано 6 возов соломы и собрано со ста душ по 3 копейки, и буде откроется сие справедливым, то и однодворца Толстова отдать в смирительной дом на такое же время, взыскав с него и деньги и солому.

— Казанской губернии города Георгиева мещанина Матвея Савина, дерзнувшаго утруждать государя императора неправильною жалобою на георгиевский уездный суд за отказ ему в деле и на магистрат за содержание его под стражею, е. и. в. за дерзость ложной жалобы, справками и отзывами местнаго начальства обнаруженной, и за упорство его в платеже складочных рекрутских денег, повелеть соизволил с зачетом селению, его самого отдать в рекруты; буде же он не годен, то одного из семейства его, а ежели и в семействе годных нет, отдать его на полгода в рабочий дом.

— Отставного корнета Фальковскаго, двукратно утруждавшаго государя императора доносом на помещиков Фащей в пропуске ими в бывшую перепись крестьян, в чем он по показанию и улике крестьян сам был виною, быв обличен во взятках и злонамеренной утайке ревизских душ, е. и. в. повелел посадить в смирительный дом на месяц, содержа на хлебе и воды.

— При чем по высочайшему е. и. в. повелению всем вообще подтверждается, что всяк дерзнувший по двукратной просьбе еще утруждать е. и. в., имеет быть посажен в тюрьму на месяц.

— Из Кронштадта, от 14 июля. Сего июля 1, 4 и 5 дня пришли сюда следующие корабли: № 226, шведской — Мария-Елизабет, кор. Р. Крехлер, в 4 дня из Стокгольма с купеческими квазцами; № 227 аглинской Джупитер, кор. А. Каси, в 20 дней из Абердина; 229, Трисистер кор. Р. Гакинсон, в 30 дней из Нюкастеля, оба порозжие.


Аличе писал(а):
Ордер капитан лейтенанту де-Ливрону. 18 июля 1802 г.] / Сообщ. К.Ф. де-Ливрон // Русская старина, 1872. – Т. 5. - № 5. – С. 773.

Катанье девиц Смольнаго монастыря.

1802 г.

Ордер г. капитан-лейтенанту де-Ливрону. Завтрешний день имеет быть поездка благородных воспитанниц в Академию художеств. Почему рекомендую вам быть завтре утром в 8 часов, в Адмиралтейство к дежурному советнику, от котораго приняв собранныя на сей случай катера и шлюпки, отправится со оными к Смолиному монастырю, где явится к госпоже начальнице фон Адлерберг. Когда же благородныя воспитанницы вступят на суда, препроводить их на оных до Академии и обратно ежели приказано будет, со всею должною исправностию.
Адмирал Балк.

18-го июля 1802 года.

Сообщ. К. Ф. Де-Ливрон.


Аличе писал(а):
Ордер гр. Салтыкова генерал-майору Борчугову 11 апреля 1801 г.] / Сообщ. Н.И. Панов // Русская старина, 1872. – Т. 5. - № 4. – С. 681.


Гусарския шалости.

1801 г.

Ордер господину генерал-маиopy Ахтырскаго гусарскаго полку шефу и кавалеру Борчугову, № 199. Жительствующий в городе Калуге, гвардии прапорщик Петр Демидов, в письме ко мне от 8-го сего месяца, прописывает оскорбительной для него поступок вашего превосходительства, причинивший страх всем в его доме, а двум его дочерям и опасную болезнь от испугу произшедшую, когда ваше превосходительство 6-го числа нынешняго месяца, в третьем часу ночи, обще с господином гражданским губернатором и кавалером Лопухиным, со многими ввереннаго вами полку офицерами, песенниками и гусарами, всего более ста человек, пришед к окнам его дому, все вдруг с барабанным боем, лошками и трещотками произвели необыкновенной и нечаянной на то время шум, упоминая притом, что таковыя ночныя гулянья безпокоющия обывателей и прежде сего нередко чинились, и просит имянно: „о таковом вашего превосходительства поступке изследовать и дерзновенность сию удержать, а тем совершенно облагодетельствовать не только его, но и всю тамошнюю обиженную вами публику". Я не упоминая ныне о всей публике, в разсуждении что жалоба сия приносится одним, предписываю вам: во-первых увеселениями своими ни в какое время не причинять безпокойствия другим, воздерживая от сего, по долгу вашему, всегда и подчиненных вам, за коих вы, как за себя, ответствуете; а за сим имеете мне точное и обстоятельное, противу вышеписаннаго, прислать объяснение.

Гр. Салтыков.

Апреля 11 дня, 1801 г. Москва.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:11 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Ср Июн 14, 2006 продолжение, часть шестая

Аличе писал(а):
Обольянинов. Ордер генерал-прокурора Обольянинова ярославскому губернскому прокурору. 28 февраля 1800 г. № 779 // Русская старина, 1896. – Т. 88. - № 12. – С. 652.

О наблюдении за формою одежды статских чиновников.

Ордер генерал-прокурора Обольянинова ярославскому губернскому прокурору.

28 февраля 1800 г. № 779.

По Высочайшему Повелению подтверждается: о строгом и не упустительном наблюдении, дабы статские чины и приказные служители и все отставные отнюдь неносили жилетов, курток, панталонов и толстых галстуков и ни каких фраков и других платьев, кроме мундиров по Высочайше апробованным образцам, где кто служит, а буде по месту оных не положено, то тех губерний мундиры, где пребывание или жительство и вотчины кто имеет, а кафтаны немецкие не запрещаются. За непременным исполнением чего поручается господам прокурорам, каждому по своему ведомству, смотреть, и где паче чаяния противное усмотрит, для взыскания доносить под собственным своим ответом.


olshyl писал(а):
Наставление, как сочинять и писать письма
Общие же части суть: заглавие, подпись, надпись, год, месяц, число, место.
Когда пишем к великим людям, то надобно наблюдать следующее в рассуждении заглавия:
1. Когда письмо к Императору или к Королю, то надлежит оставить, по должности нашей и по их чести, между заглавием Всемилостивейший Государь и починным словом письма почти половину белого места на странице. То же наблюдается по мере, когда пишем к Принцам, к знатным Боярам, смотря по их чину, и к прочим особам, коим мы обязаны изъявлять наше почтение.
2. От краю бумаги надобно отступить на два или три перста шириною или по мере чести и чина особы, к которой пишем. То ж наблюдать должно и снизу листа.
3. Есгьли письмо не очень велико, то лучше повторять Ваше Величество, Ваше Высочество, Ваша Светлость, Ваше Сиятельство, Ваше Превосходительство, кому что прилично, и начинать сии слова большими буквами, нежели употреблять, Вы или Вам, потому что в малых строках будет казаться сие непочтительство.
4. Ежели ж, напротиву того, письмо длинно, то можно иногда поставить Вы для избежания частого повторения, выключая Императора, Королей и Принцев.
5. Надлежит примечать, что когда пишут к знатнейшим особам, то никогда не вносят в первую строку или в первый отдел письма заглавия или имени той особы, так, как поступают в письмах к приятелям или не к знатным людям; но только повторяют его посредине или в конце, когда личное местоимение кончит часть периода или отдела, с сим изъятием, что когда пишем к знатным особам, то употребляется красивее местоимение Ваше с именем достоинства, ему принадлежащего.
Пример
Сие зависит:
от Вас, Всемилостивейший Государь,
от Вашего Величества

Оное принадлежит:
Вам, Всемилостивейший Государь,
Вашему Высочеству

Уже давно,
Милостивый Государь,
Милостивая Государыня,
что я честь имею быть.

6. Должно остерегаться, чтоб не поставить вышепомянутых чинов и тому подобных после действительного глагола и перед каким другим существительным именем, чтоб не сделать двусмысленной речи, которую сии чины, сообщенные с существительным именем в одной строке, приключить могут.
Пример
Я сего дня купил, Милостивый Государь, лошадь.
Ко мне сего дня на двор взбежала изрядная, Государыня, лошадь.
У меня есть изрядный, Милостивый Государь, борзой кобель.
Безделица, Ваше Сиятельство: не извольте трудиться.

7. Ни к кому не должно подписываться Ваш раб, кроме самого Государя.
8. Когда пишем к ближним приятелям, или к своим подчиненным, и кои ниже нас состоянием, то не должно почти совсем оставлять места между заглавием и началом письма; а можно, естьли кто хочет, поставить заглавие в начале первой строки, или ввести в первый период, смотря по месту, где лучше будет.
9. Никогда не можно ставить прозвания того, к кому пишем, в заглавии или одного имени без отечества, разве когда к какому-нибудь подлому человеку, или к мастеровому, яко то:
Господин Рыбников, Илья Орехов, Яков Репин! Я было хотел, что и проч. Госпожа Жмурина, Анна Расказова! Я уведомился, что и прочая.

Подпись
Подпись имеет самое нижнее место в письмах. Должно наблюдать, когда пишем к знатным особам, чтоб было весьма довольное расстояние между подписью и самим письмом, которое должно оканчивать титулами Милостивый Государь, или Государь мой; Милостивая Государыня, или Государыня моя, в одной особливой строке, поодаль немного окончания письма.
Письма оканчиваются таким образом к Королям, в Принцам и к прочим знатным особам: потому что с глубочайшим почтением семь.

Всемилостивейший Государь,
Милостивейший Государь,
Милостивый Государь,
Вашего Величества,
Вашего Высочества,
Вашей Светлости,
Вашего Сиятельства,
Вашего Высокопревосходительства,
Вашего Превосходительства.

Когда к своему Государю, должно писать:
Всеподданнейший раб.

А к прочим:
Всенижайший и всепокорнейший слуга,
Покорнейший слуга» * [* Орфография сохранена].

Приличия в письмах 55.
«При составлении этой главы мы вовсе не имели ни намерения, ни надобности предложить читателям письмовник, бесполезность которого несколько раз не без основания была доказана. Мы сделаем только общий взгляд как на наружную форму, так и на самое содержание писем.
Многие, очень порядочные люди, предпочитают для писем бумагу обыкновенную, тонкую и гладкую, но без украшений; бумага с виньеткой, раздушенная и с ажурными или позолоченными бордюрами и пр. употребляется больше дамами или молодыми людьми, имеющими претензию на роскошь. Вообще выбор бумаги должен соответствовать содержанию письма и отношению между людьми, находящимися в переписке.
Писать письмо на серой бумаге и карандашом чрезвычайно невежливо; не менее того неучтиво писать на одном перегнутом листочке.
Людям высшего звания обыкновенно пишут на почтовой бумаге; таким образом, что на первой четверти страницы помещается титул, а ниже половины ее начинают уже самое письмо, оставляя поле в четверть пространства ширины страницы. Письма же к равным начинают на первой четверти листа и без полей.
Число, в которое отправляется письмо, пишется сверху, к начальнику же – ниже подписи с левой стороны письма.
Начиная письмо, должно предварительно хорошо обдумать предмет и излагать мысли свои одну за другою, не смешивая разных предметов; для этого принято начинать каждый предмет отдельною строкою.
Если мы требуем от других живости разговора и осуждаем их за излишние подробности в нем, утомляющие слушателя, то гораздо более того должны стараться, чтобы в письмах, для которых жертвуют нам, может быть, сосчитанным временем, не было ничего такого, что бы могло обременить чтение их или оскорбить деликатность.
Итак, приличия в письмах должно наблюдать более, чем где-нибудь; письмо должно быть сообразно с отношениями между людьми, ведущими переписку, возрастом, веком и полом: что хорошо в письме к равному, то непристойно и оскорбительно к старшему; что нас прельщает в письме старика, то смешит в письме молодого человека; что занимало в XVIII веке, то не занимает более в XIX. Что можно сказать мужчине, того часто нельзя сказать женщине и наоборот.
Слог также должен соответствовать содержанию письма и отношениям между пишущими. Пожилым и уважаемым людям пишут слогом, исполненным почтения, дамам слог должен быть вежлив и любезен, друзьям – весел и непринужден.
Две особы могут писать в одном и том же письме только к коротким знакомым.
Письмо к старшим должно быть согнуто вчетверо и вложено в конверт. Послать без конверта значит не иметь почтения, так же как и печатать облаткой, а не сургучом; впрочем, это дозволяется между людьми, находящимися в коротких отношениях.
Когда письмо не в конверте и может быть прочитано сбоку, то допускается немного запечатать ту сторону, которая может быть приподнята, в таком только случае, если записка посылается с человеком или по городской почте; но когда знакомый берет на себя труд доставить письмо, то подобная предосторожность неуместна.
На полученное письмо должно немедленно отвечать; оставить без ответа или медлить им невежливо.
Есть люди, для которых отвечать на письмо есть дело величайшей трудности. Пропустив полгода времени, они наконец решаются отвечать, начиная с извинения. Надобно много искусства, чтобы эти извинения не были смешными. То же замечание относится к людям, делающим упреки за молчание. В ответе на письмо должно быть означено время получения его, а многие этим и начинают.
Письма поздравительные с праздником Пасхи, с Новым годом, с Днем ангела или рождения родных и знакомых должны быть так отправляемы, чтобы их получили накануне или в тот день, с которым поздравляют.
Рекомендательныя письма или не должны быть запечатаны, или заранее прочтены подателю.
Вот титулы для писем:

Сиятельнейший Граф или Князь
Милостивейший Государь,
Василий Петрович.

В коротких отношениях:

Милостивый Государь
Князь Василий Петрович.
Адрес:
Его Сиятельству
Князю Василию Петровичу
NN.

К Генералам от Кавалерии или от Инфантерии и к Действительным Тайным Советникам:
Ваше Высокопревосходительство
Милостивый Государь
Василий Петрович.

К прочим Генералам:
Ваше Превосходительство
Милостивый Государь
Василий Петрович,

Адрес:
Его Высокопревосходительству
или Превосходительству
Василию Петровичу
NN.

К Статским Советникам, равно как и ко всем прочим Штаб и Обер-Офицерам, пишется просто:
Милостивый Государь
Василий Петрович.

Адресы:
К Статским Советникам:
Его Высокородию и пр.
К Штаб-Офицерам:
Его Высокоблагородию и пр.
К Обер-Офицерам:
Его Благородию и пр.
К Духовным особам: Митрополиту и Архиепископу:
Его Высокопреосвященству.
К Епископу и Викарию:
Его Преосвященству.
К Архимандриту и Игумену:
Его Высокопреподобию.
К Протоиерею и Благочинному:
Его Высокоблагословению.
К Священнику:
Его Благословению.
Диакону:
Почтеннейшему отцу Диакону.

Письма к разночинцам, крепостным людям, вообще к низшему классу, принимают форму извещения, наказа, уведомления, приказания».


olshyl писал(а):
А.Х.Бенкендорф
Мое путешествие в земли полуденной волшебные края.
Журнал "Наше Наследие" Nr-72.

1803 г....Мы направились вдоль пограничной кавказской линии и остановились в Георгиевске, главном городе Кавказской губернии. Вся эта пограничная линия защищает наши южные губернии от неспокойных и разбойных жителей Кавказских гор. Впечатляет вид этой знаменитой горной цепи, предела побед Александра Македонского и границы рабства, которое Рим навязал народам; сколько армий нашли в нем свою погибель, сколько народов вышло оттуда для того, чтобы опустошать земли, внушать уважение и вызывать удивление! Посреди этой, покрытой вечными снегами, громадной горной цепи возвышается отовсюду видимый еще более величественной Эльбрус, который жители именуют Кот-гора.

Проехали в Константиногорск, маленькую крепость у подножия пяти гор, именуемых Бештау, примерно в 20-ти верстах от Гергиевска. Здесь находятся сернистые горячие воды, которые привлекают сюда великое множество самых разных больных. Мы оставили генерала и его супругу согревать их любовь в сере, а сами отправились еще на добрых 30 верст дальше, к минеральным водам, именуемым кислыми водами, которые имеют много сходства с водами Зельцера. Там мы обнаружили общество на водах, радушно предложившее нам разделить с ними их развлечения. Один полк стрелков и два казачьих полка охраняли здесь воды и больных и защищали их от посягательств черкесов, которые с крайним неудовольствием смотрят на это чужеземное заведение, расположенное в их горах.

Здесь я познакомился с одним черкесским князем, именуемым Рослам-бек, братом Исмаил-бека, который служил в наших войсках и был в тот момент в Петербурге. Сам Рослам-бек имел чин полковника и получал довольно значительную пенсию, но поскольку он уже несколько раз воевал против нас, то большого доверия к его лояльности не было. Тем не менее я с удовольствием принял его княжеское предложение поехать с ним на добрые 30 верст в горы, увидеть его жилище, его воинов и его сестру, которая слыла красавицей. Надо сказать, здесь почти невозможно увидеть ни одну черкешенку, а их красота столь славится, что я пренебрег предостережениями, которые мне делали, об опасности, подстерегающей русских в горах, к тому же еще несколько молодых людей присоединились к нам. Мы ехали несколько часов по горам мимо живописных селений и наконец прибыли в селение нашего князя. Он дал в нашу честь очень хороший обед на манер своей страны, показал нам своих лошадей, свое оружие и только мельком - свою сестру, у которой мы, правда, смогли рассмотреть фигуру, которая была великолепна, как у всех черкешенок - их элегантное одеяние дает возможность показать ее. Потом мы вновь оседлали коней, и по сигналу - стрелы, которую Рослам-бек самолично пустил из своего лука на невероятную высоту, более 400 черкесов в кольчугах и шлемах, вооруженных различным оружием прискакали к нам во весь опор. Это была кавалерия наивысшего уровня, самая искусная и наилучшим образом вооруженная из всех, какие только могут быть. Наблюдая с самодовольным видом, как мы любовались его войском, он заметил нам, как бы между прочим, что у нас всего один конвой казаков. После того как нам показали их манеру ведения боя и как точно они стреляют по цели во время скачки во весь опор из ружья, из пистолета и из лука, он так же церемониально проводил нас в наш лагерь, где все уже отчаялись вновь увидеть нас живыми и дружно укоряли нас за такое легкомыслие. Между прочим, этот самый Рослам-бек два года спустя разбил две роты наших стрелков, лишил двух пушек и объявил себя навсегда самым непримиримым врагом России.

Я познакомился еще с одним князем, живущим в горах; все его называли Максимка. Он сказал мне с кичливостью, которая присуща горцам: "Это здесь, у вас, в России, я - Максимка, а вот когда вы пойдете через горы ущельем, которое ведет в Грузию - над ним как раз и лежит мое селение, - убедитесь, что там все меня величают Максимом Павловичем".

Некоторое время спустя наш жизнелюб генерал, запасясь здоровьем и силой, вернулся к нам в Георгиевск, где тем временем мадам губернаторша с большим знанием дела испытывала мою силу. Это была очень красивая женщина, более чем легкомысленного поведения, и, надо сказать, это было именно то, что нужно для путешественника. Наконец мы покинули эти места удовольствий и вновь поехали по пограничной дороге до Кизляра, повсеместно сопровождаемые приграничными казаками, из которых гребенские и семеновские являются наилучшими. Они одеты, вооружены и ездят верхом в точности, как черкесы, перед лицом постоянной опасности и необходимости защищать свои очаги и собственную жизнь они так закалились, что можно смело утверждать, что они во многом превосходят лучших донских казаков.
Эта линия границы, кроме того, защищается регулярными войсками, как пехотой, так и драгунами, а также поселениями с укреплениями и наблюдательными пунктами.
Кизляр - левый край этого участка, он расположен почти в устье Терека, который образует нашу границу, начиная за 50 верст вправо от Моздока и до самого Каспийского моря. Город этот пользуется доброй славой из-за количества вина и водки, производимых здесь. Тут мы покинули пограничную линию и наш смелый конвой и отправились в Астрахань через ужасную пустыню, в которой калмыки, единственный народ, который способен в ней жить, поддерживают наши посты, кочуя по ней со своими жилищами.
Улицы этого города похожи на настоящий маскарад; здесь можно встретить индийцев, бухарцев, турков, персов, армян, евреев, калмыков и другие нации, и все они имеют собственные храмы вкупе с полной свободой вероисповедания....
...Я встретил к Астрахани молодого графа Воронцова12, с которым я был очень близок в Петербурге, и американского путешественника Аллена Шмидта. Они оба готовились к поездке в Грузию. Убедившись, что они не отказались бы и от моего участия, я с готовностью ухватился за представлявшуюся возможность повидать легендарную страну. Генерал позволил покинуть его на несколько месяцев. Мы не упустили удовольствия побывать еще на нескольких балах, которые давали в Астрахани; в добавок к этому одна почтенная, пожилая и уважаемая молодыми людьми женщина добилась для меня благосклонности одной очень милой армяночки. Мы запаслись вином, и - Шмидт, Воронцов и я - вновь пересекли жуткую калмыцкую пустыню, по которой уже проходили. Из Кизляра снова отправились вдоль границы Кавказа и остановились в Екатеринограде, чтобы приготовиться там к путешествию в горах, для чего купили лошадей, и стали дожидаться конвоя, который должен был нас сопровождать.

Через несколько дней мы двинулись в путь. Первое впечатление от встречи с непокоренным Кавказом мы испытали, когда вместе с ротой егерей и 80-ю казаками с границы переходили через Терек: вдалеке, на возвышенности, показались несколько всадников-черкесов и демонстративно наблюдали за нашим передвижением. Вечером мы прибыли на Елизаветский редут, охраняемый двумя ротами солдат с двумя пушками. Там нас покинули егеря, и мы на следующий день продолжили наш путь уже только с казаками. Дорога проходила по чудесной равнине, ограниченной высокими горами Кавказа, которые, по мере того как к ним приближаешься, кажутся выше и выше.

Мы остановились на берегу Терека, быстро текущего по этой равнине, чтобы накормить своих лошадей и искупаться самим, хотя и был уже октябрь месяц. Внезапно наши пикеты сообщили о появлении противника. Ну что ж, вот наконец и дело! - а каждый из нас жаждал проявить себя, добраться до горцев первым, и мы пустили лошадей во весь опор. Предвкушение победы еще больше нас взбудоражило, когда мы увидели, что, заметив нас, всадники обратились в бегство. Но каково же было наше разочарование (но и радость тоже), когда мы узнали в тех, за кем гнались, казаков, которые конвоировали почту из Владикавказа в Елизаветский редут. В приподнятом расположении духа мы прибыли во Владикавказ, крепость, возведенную у подножия Кавказских гор и защищаемую одним батальоном с несколькими орудиями. Комендант выделил для нас хорошую просторную землянку, где после ужина, который показался нам превосходным, мы сразу же заснули крепким и здоровым сном.

На рассвете мы были уже в седлах, а наш эскорт пополнился 50-ю пехотинцами из владикавказского гарнизона. Тот самый Максимка, с которым я познакомился на водах, находился в крепости, и мы должны были пройти как раз под его владениями (и, стало быть, узнать, как его там величают), но он передал, что приносит извинения за то, что не может нас сопровождать и пригласить к себе, так как в это время чума опустошала его селение. Действительно, чума объявилась почти во всех окрестностях, следовало быть настороже, и солдатам было строго запрещено прикасаться к чему-либо из того, что могло встретиться в дороге.

Мы проехали лесом и сделали привал поблизости селения Балта, чтобы приготовиться к входу в ущелье. Туда заходишь как в некий коридор: солнца не видно, становится почти темно, на вершинах гор, отвесно вздымающихся с обеих сторон словно гнезда, видны селения горцев. Все они - наши враги, но нередко воюют и друг против друга, а зачастую приходят и уговаривать наших офицеров, чтобы те помогли им перерезать друг другу глотки.
То несогласие и раздор, которые царят меж ними и которые мы всеми средствами стараемся подогревать, - единственное, что позволяет нам держать открытыми эти неприступные ворота, охраняемые местными жителями с таким упорством, волей и искусством, которые могли бы соперничать с целой армией.

В этом месте Терек бурно катится меж отвесных и высоких гор, и его приходится множество раз переходить вброд. Невдалеке от Балты мы были остановлены несколькими ружейными выстрелами; на этот раз это уже были враждебные горцы. Надо было действовать без промедления. Я принял командование авангардом, а Воронцов - основными силами нашего маленького отряда. Не буду описывать подробности своей первой в жизни атаки, скажу только, что я бы был счастлив, если б каждый последующий в моей военной карьере бой позволил мне ощутить столь радостный подъем духа, какой я пережил в те минуты боевого крещения! Отразив нападение (два казака были легко ранены), мы прошли до Ларцы, где в небольшом редуте на склоне горы, увенчанной замком под тем же названием, улеглись спать. Чума посетила этот замок и оставила после себя трупы несчастных, умерших от этой болезни, так что на следующий день мы предпочли любоваться этими древними укреплениями лишь на расстоянии. 15-й и Севастопольский егерские полки, направлявшиеся в Грузию, раскинули свои бивуаки вдоль ущелья, великолепным видом которого мы наслаждались на своем пути.

Спускаясь от Ларцы, мы вернулись в ущелье, которое становится в этом месте еще уже - настолько, что в некоторых местах можно было идти лишь по два или три человека в ряд. За 17 верст Терек переходят раз 20 по мостикам, которые по большей части приходится сооружать самим, поскольку злоба местных жителей и буйство реки часто разрушают их. Самый опасный и наиболее часто атакуемый переход - это Дарьял. Там опасаешься и быть унесенным с камнями, которые катит Терек, и быть расплющенным огромными скалами, нависающими над головой и, кажется, готовыми скатиться в любую минуту. В конце этого ущелья находится замок Казбек, у подножия горы с тем же названием, принадлежащий князю, которого также называют Казбек и который объявил о своей полной преданности России. Мы остановились на ночь в его замке, напомнившим нам таинственные замки мадам Радклиф, по крайней мере его тяжелые ворота закрывались столь же тщательно и заботливо, как это делали средневековые рыцари, оберегаясь от нападений врагов. Казалось, что мы перенеслись в какой-то роман - вокруг ни одного человека, который бы не был вооружен с головы до пят.

Покидая Казбек, испытывали облегчение, что миновали это ужасное ущелье. И снова Терек мелькает меж гор, однако уже менее высоких, образующих долины и панорамы восхитительной красоты и разнообразия. По сравнению с предыдущими днями этот день - вплоть до селения Коби - был настоящей прогулкой. Однако следующий день - до Кашаура - был самым утомительным из всех переходов Кавказа. Непрерывно поднимаемся по очень узкой и очень плохой дороге; на вершине горы, называемой Крестовая, давшей название и перевалу, страшно посмотреть себе под ноги: селения теряются внизу, в облаках, с трудом можно различить истоки Терека, несущего свои воды в Россию, и воды Арагви, которая спешит оросить равнины Грузии. Из Кайшаури уже спускаемся, и намного быстрее, чем поднимались, и входим в чудесную долину, орошаемую Арагви и затененную великолепными деревьями. Чувствуем, что перемещаемся в новый климат: вся природа здесь другая, воздух более мягок, и нельзя не любоваться на каждом шагу чудесными и живописными ландшафтами. Вечером мы прибыли в Ананур, маленький городок, где мы остановились на ночь, прекрасное местное вино помогло нам заснуть и забыть об опасности чумы.

Нам не терпелось быстрее прибыть в Тифлис, и мы с Воронцовым, оставив наших компаньонов и в сопровождении всего двух казаков, отправились вперед рысью. Наши казаки не последовали за нами, испугавшись, что мы поедем не той дорогой. На равнине Мухчарнска мы заметили лагерь с нашими войсками; мы было обрадовались этой встрече, но неожиданно нас ждал неприятный сюрприз: когда мы приблизились к нему, появились часовые, которые, нацелив на нас ружья, приказали нам удалиться. Мы объявили свои звания - не помогло, и нам пришлось проехать мимо. Вскоре все разъяснилось. На некотором расстоянии от этого лагеря мы встретили казачий пикет, который сообщил нам, что в крае свирепствует чума, и егерский батальон, который мы встретили, изолировался, чтобы обезопасить себя от этой заразы. Мы проехали мимо Мцхеты, руин старинного замка и монастыря, построенного на великолепном месте - там, где Арагви впадает в Куру. Вид Мцхеты, гор, и быстрого течения двух извилистых рек один из самых прекрасных, какие только можно увидеть.

Наконец, нам открылся Тифлис, довольно большой город, живописно раскинувшийся на берегах Куры, над его древними стенами нависают отвесные скалы. Проехали мимо чумного кладбища, что было для нас суровым напоминанием о реальности, и прибыли в дом князя Цицианова, главнокомандующего в Грузии и на границе Кавказа. Он принял графа Воронцова очень хорошо, а вот меня - прямо скажу - скверно; его разместили в доме князя, а я с Нехлюдовым и Шмидтом отправился ночевать в город. Эта первая ночь была очень неприятной: мы шли в полной темноте по узким, темным и абсолютно пустым улочкам - эпидемия заставила жителей спасаться бегством, при слабом свете нашего фонаря мы различали на некоторых дверях нарисованные дегтем кресты, которые указывали, что в них побывала чума. Наш квартал тоже был заброшен, окна в доме разбиты, по нему гулял ветер и шныряли одичавшие кошки. Не очень-то гостеприимное начало, а чума внушала нам разве что не чувство ужаса. Но со следующего дня мы начали привыкать, а несколько дней спустя о ней больше не думали и находили даже очень забавными меры предосторожности против нее.

В Тифлисе есть очень приятные горячие серные ванны, где я, несмотря на мор, частенько бывал. Мне говорили, что когда в городе нет эпидемии, познать столь хваленых красавиц Грузии очень легко, это может позволить себе каждый приезжающий. Теперь же была эпидемия, и нужно было отказаться от этого удовольствия, женщину можно было найти с большим трудом, я лишь ненадолго сошелся с одной, да и то за деньги.

Князь Цицианов готовился к походу на Гянджу, и, когда сборы закончились, мы покинули Тифлис и отправились на соединение с армейским корпусом, собранным приблизительно в 15-ти верстах от города и состоявшим из Нарвского драгунского полка, батальона Кавказского гренадерского полка, 17-го Севастопольского егерского полка и некоторого числа казаков. Грузинские и татарские волонтеры присоединялись к ним на ходу, и каждый день несколько князей или дворян, великолепно одетых, на превосходных лошадях, вместе со своими хорошо вооруженными и отлично державшимися в седлах вассалами прибывали, чтобы пополнить нашу маленькую армию и придать ей облик некоего крестового похода. Князья Арбельянов, Амилохваров, Шипзевадзе и другие грузины, татары и армяне высокого происхождения также прибыли, чтобы предложить свое мужество и похвастать своей роскошью.

Мы двигались по правому берегу Куры вниз по течению. В пути грузины и татары развлекали нас джигитовкой на своих прекрасных лошадях, и мы не могли налюбоваться их искусством в выездке и боевых упражнениях. На второй день мы переправились через мелкую, но быструю речку Аджету по превосходному каменному мосту, который называют Красный. Он древней и очень прочной постройки. В кладке этого моста, с той стороны, откуда мы пришли, сделана вровень с водой очень просторная и удобная конюшня, в которой может укрыться целый караван. Наша команда без особого труда поднялась на мост, образующий очень высокую арку. Посредине моста, в одной из опор, расположена лестница, которая ведет в помещение, где путешественник найдет укрытие от непогоды и даже очаг.

На седьмой день похода мы прибыли в Шамхор, древний город, от которого остались только руины. Князь принял здесь посланца от Джевата, хана Гянджи, который, узнав о марше нашей армии, спрашивал о цели оного, но на самом деле с помощью гонца скорее хотел разведать о силах нашего войска. Гонец нашел наше вооружение внушительным, но, однако, поведал нам, что хозяин его обладает пушками куда большими, чем наши.

Прибыв в окрестности Гянджи, князь поначалу хотел произвести разведку, но, видя, что противник развернул свои силы, приказал двинуться почти всему корпусу, и вскоре у городских окраин возле садов дело пошло. Батальон кавказских гренадер под командованием храброго подполковника Семеновицы и большая часть наших казаков вместе с грузинами и татарами, поддержанные несколькими артиллерийскими орудиями, атаковали противника с фронта и вынудили его укрыться за слободскими стенами. Князь с оставшейся частью войск взял правее и самолично прорвался в слободу; персы, укрывшись за одной из стен, обстреливали оттуда всю улицу. Воронцов и я спешились и попросили разрешения включиться в дело, князь охотно доверил каждому из нас по 30 егерей. Выдвинули вперед одно орудие и через несколько минут противника выбили и, преследуя, гнали из одного сада в другой. Мы взобрались на стены и постарались расчистить путь артиллерии: несколько грузинских князей проявили действительно геройскую отвагу и преследовали кавалерию противника до самой крепости. Отряд под командованием подполковника Семеновицы также отбросил противника за слободу и показался на площади, отделяющей слободу от крепости, в то же время, что и мы.

Князь разместил артиллерию вдоль внутренней границы слободы, и вскоре то там, то сям послышались залпы из орудий. Огонь из мушкетов, который вел противник из небольшого передового укрепления, отстоявшего от стен крепости, стеснял наших артиллеристов, и князь отдал приказ захватить укрепление. Капитан Котляревский26 со своей ротой 17-го егерского полка, Воронцов и я с нашими егерями, предприняли атаку, чтобы овладеть им, но, когда мы приблизились и почти добрались до крепостного рва, огонь, направленный на нас со всех сторон, был столь сильным, что большая часть наших солдат или была убита, или залегла. Котляревскому пуля попала в ногу, и Воронцов увел его. Не считая эскадрона драгун, которых князь направил нам на выручку, у нас оставались лишь солдаты, с трудом убежавшие от персов, которые тут же предприняли вылазку и отрезали головы несчастным раненым, оставшимся на месте.

Крепость Гянджа окружена рвом, позади коего есть невысокая земляная стена, за ней еще один глубокий ров, за которым очень высокая стена из кирпича и камня с башнями по сторонам. Князь посетил все окрестности крепости, отдал приказания и вернулся на ночевку в лагерь. На следующий день оставшаяся часть корпуса подтянулась, и Гянджа была окружена со всех сторон.

Князь Цицианов и начальник штаба разместились на расстоянии пистолетного выстрела от крепости, в маленьких помещениях внутри мечети, окна и двери которых выходили во внутренний двор. Был декабрь месяц, но погода стояла превосходная, так что мы обедали на открытом воздухе во дворе этого персидского монастыря. После обеда мы обычно шли на террасу, чтобы осмотреть крепость и сделать несколько выстрелов из ружья. Время от времени мы объезжали наши позиции верхом. Они располагались так близко к крепости, что в один прекрасный день, когда мы сидели во дворе за столом и обедали, несколько наших гранат, неумело направленных с другой стороны крепости, разорвались прямо над нашими головами.
Персы неоднократно делали вылазки, как правило, ночью; их самообладание и ответы Джеват-хана на ультиматумы князя указывали на то, что осада протянется долго. Артиллерия наша была слишком слаба, чтобы разрушить стены крепости, а снабжение наших войск затруднялось; все сводилось к тому, что следовало испробовать последнее и единственное средство для овладения Гянджей - штурм.
Решившись на штурм, князь, однако, от нас это скрыл. Он был доволен тем, как мы с Воронцовым проявили себя при взятии пригородов, но не желал подвергать нас слишком большой опасности. Поэтому он направил нас против лезгин, под команду славного генерала Гулякова27, сказав нам, что там мы найдем больше возможностей отличиться, нежели при осаде, во время которой нельзя ожидать серьезного боя. Он доверил нас грузинскому князю Лорзапу Арбельянову, которому он дал для нашего эскорта 300 татар.

Мы двинулись в путь, но вместо того чтобы, как рассчитывали, заночевать на одном из постоянных постов наших войск, сбились с пути, и, поскольку уже становилось темно, а надо было еще накормить лошадей, пришлось встать среди степи. Едва под обильно валящим снегом мы приступили к скудному ужину, как татары обратили наше внимание на далекие огни, как они утверждали, лезгинского отряда. Чтобы создать впечатление, что у нас сил не меньше, мы разожгли больше костров, чем то количество, которое устрашило наших татар, и спокойно заснули в ожидании восхода луны. Среди ночи Лорзап внезапно разбудил нас, объявив, что татары нас покинули, что оставаться на месте и дальше уже опасно и что ни он, ни его верный грузин не смогут разыскать дорогу, и что, тем не менее, надо уходить. Мы быстро сели на лошадей, и в сопровождении лишь наших слуг и двух казаков двинулись в полной темноте. Мы ехали наугад, выслушивая подшучивания нашего проводника по поводу глупости, которую мы совершили, приехав в Грузию, тогда как в Петербурге могли бы прогуливаться в экипаже или развлекаться в театре. "Откуда это ему известны приметы петербургской жизни?" - удивился я. И он рассказал свою историю. Оказывается, в ранней молодости он был уведен лезгинами, которые захватили и разграбили замок его отца, они продали его одному черкесскому князю, который перепродал его на границе Кавказа некоему офицеру нашей армии. Этот офицер, не сомневаясь в благородном происхождении своего молодого невольника, сделал из него своего конюха и взял с собой в поездку в Петербург. Вот тогда он и узнал нравы и развлечения светского общества Петербурга. Как раз в то время, когда он был в столице, посол царя Грузии, которому сообщили о несчастье, случившемся в семействе Арбельянова - одном из самых прославленных в своей стране и близком царской семье, - нашел и признал молодого Лорзапа и вернул его и к своим родителям, которые несколько лет уже оплакивали смерть своего ребенка, и к своему положению. Итак, ему было более позволительно, чем другим, бояться лезгинов и удивляться тому, что мы по своей доброй воле прибыли сюда, чтобы подвергать себя большой опасности.

Несколько часов мы провели, не зная, ни где мы были, ни какого направления следовало придерживаться, прислушиваясь к каждому собачьему лаю, который, казалось нам, слышался, опуская руку в каждый ручеек, который мы переходили, чтобы определить направление его течения, несколько раз возвращаясь к своим следам, пока наконец не подъехали к какому-то селению. Лорзап сказал, чтобы мы ждали, а сам поехал вперед выяснить обстановку. Через некоторе время он вернулся и сказал, что деревня татарская и что мы можем переночевать у старосты. Мы вошли в жилище старосты и начали располагаться на ночлег, но тут нас ждала весьма неприятная неожиданность. При свете разожженного для нас Лорзапом очага мы распознали среди других постояльцев персов, в другом углу тоже расположившихся на ночлег. Лорзап быстро сориентировался и тихо предложил нам лечь подальше от огня и притвориться спящими, а он, чтобы запугать хозяина, будет расхваливать наши успехи у Гянджи и разузнает его позицию. Мы так устали, что действительно, несмотря на серьезность нашего положения, сразу же заснули, а Лорзап, по-видимому, расписывал все так убедительно, что персы в самом деле вскоре убрались восвояси, хозяин же на рассвете дал нам проводника, чтобы довести нас до первой грузинской деревни. Там мы съели обед, показавшийся нам чудесным, и благополучно прибыли вечером того же дня в Тифлис.

Мы свалились коменданту как снег на голову, он был в веселом настроении, в окружении певцов и бутылок; мы с удовольствием подстроились к этому обществу, веселились с ними до глубокой ночи и уже искали дорогу к нашему дому довольно нетвердой походкой.

На следующий день, первый день Нового года, подобно странствующим рыцарям, в сопровождении одних лишь своих оруженосцев, мы вновь отправились в путь. У нас было настроение искателей романтических приключений, и провидение, похоже, шло нам навстречу. Мы остановились в Сагореджи, где прекрасная красавица княжна Юстиниана, дочь князя Арбельянова, генерала на нашей службе, задержала нас на целый день. Оба рыцаря, разумеется, мгновенно втюрились в эту красавицу и в тщетных усилиях ей понравиться провели всю ночь в танцах. Увы, уже на следующий день пришлось покинуть этот привлекательный уголок и с грустью ехать на ночевку в Синах, маленький, неприглядный на вид и очень грязный городок, к тому же опустошенный чумой. Покидая Синах, мы спустились на равнину, орошаемую Алазани, которая вот уже много столетий являлась театром непрекращающихся кровавых распрей между лезгинами и грузинами.

На самом берегу этой реки, которая образует границу между двумя враждебными народами, мы обнаружили лагерь под командованием генерала Гулякова. Он состоял из Кабардинского пехотного полка, части Тифлисского пехотного и 15-го егерского. На некотором расстоянии от лагеря находился мост с плацдармом под названием Александрийский редут, по которому можно было пройти на вражескую территорию. Следовало быть постоянно настороже, особенно ночью; все укладывались спать одетыми и вооруженными, для избежания неразберихи вход в небольшое укрепление, куда нужно было собираться в случае нападения, обозначали два фонаря. Каждый раз, отправляясь за водой или ведя лошадей на водопой, мы рисковали получить пулю; удаляться от лагеря остерегались, и даже казачьи пикеты приходилось ставить от него весьма близко. Нам рассказали, что эти славные, отважные войска провели в таковом напряженном положении уже 18 месяцев, порой не получая провизии и часто вступая в бой.

Мы убедились в этом на собственном опыте. Едва мы пробыли здесь пару дней, как генералу Гулякову доложили, что лезгины большими силами вторглись верст на двадцать ниже нашего лагеря и грабят грузинские селения. Он тотчас же приказал выступить. К концу дня мы подошли к месту, неподалеку от которого лезгины перешли реку и куда должны были по расчетам вернуться, отягощенные своей добычей. На заре были посланы несколько стрелков на разведку, они нашли это место занятым бандой пеших лезгин, оставшихся здесь, чтобы прикрыть возвращение основного отряда с добычей. Мы с Воронцовым пошли с первыми стрелками; открылся огонь, но, когда генерал захотел взять этот пункт приступом, они оказали отчаянное сопротивление, мы потеряли много людей, но не смогли выбить их оттуда. Лезгины укрылись в довольно густых зарослях, и, когда наши солдаты, уже потерявшие терпение в утомительной перестрелке, бросились в штыковую, лезгины с такой яростью сами устремились на них с кинжалами в руках, что заставили отступить и самых отважных.

Генерал, видя сколько людей он потерял впустую, приказал прекратить атаку; чтобы перехватить основной отряд лезгин, возвращавшийся с набега, мы решили пойти в обход. Скоро мы их обнаружили выше по склону горы. Нам стал виден весь размах их грабежа: огромное количество уведенного ими скота, особенно баранов, который они гнали перед собой, делало гору белой и покрывало значительную часть долины. Мы насколько могли приблизились и несколькими пушечными выстрелами рассеяли большую группу их всадников, сразу стало понятно, что налетчики не рискнут выступить против нас на равнине, а также, что нам не удастся нагнать их основные силы, которые, гоня перед собой большую часть добычи, направились к более удаленной переправе. Стемнело, мы заняли позицию, расположившись в каре. Ночь эта была очень неприятной, шел снег и было очень холодно, а раненым, которые были среди нас, мы не могли оказать никакой помощи, ибо ни для нас, ни для лошадей не было даже воды. В конце концов мы возвратились в лагерь, не слишком хвастая нашей вылазкой, но наше настроение подняло известие о счастливом исходе штурма Гянджи. Князь Цицианов рискнул предпринять его, имея не более трех тысяч пехоты против почти семи тысячного, отчаянно оборонявшегося гарнизона. Джеват-хан с двумя сыновьями и огромное число его войска погибли в сражении; несколько сотен лезгин, бывших в составе гарнизона, сгорели, укрывшись в мечети, где продолжали обороняться до конца.

Этот успешный штурм, один из самых блестящих подвигов нашей армии, заставил образумиться народы, которые окружают Грузию, и укрепил власть князя Цицианова.Он назвал Гянджу Елизаветполем28, оставив там достаточный гарнизон, вернулся в Тифлис.
Мне пришлось покинуть Воронцова, чтобы тоже вернуться в Тифлис, откуда я должен был, до того как перевалы будут завалены снегом, вновь перейти Кавказский хребет и разыскать моего генерала, назначившего мне встречу в Херсоне.

В Тифлисе я присоединился к Шмидту и Нехлюдову. На этот раз здесь все было по-другому: чума наконец приостановила свои опустошения, пребывание в городе стало более сносным, жители начали возвращаться в свои дома и уже открылись несколько лавок. Князь Цицианов теперь относился ко мне с отеческой добротой, прибыла украсить Тифлис своим присутствием прекрасная княжна Юстиниана, в общем, пришло время насладиться спокойной жизнью, а мне - вот досада - нужно было уезжать. На несколько дней, но по совершенно иной - печальной - причине, я все-таки задержался: вдруг пришло известие о несчастье, только случившемся с нашим отрядом, стоявшем на Алазани: славный генерал Гуляков, в прошлом году уже дошедший до Джара, главного города лезгин, решил перебросить наши войска в глубь их гор. Противник лишь слабо сопротивлялся движению, но, как оказалось, это была хитрость; когда генерал, двигаясь почти во главе колонны, углубился в очень узкий проход в ущелье, ограниченный с одной стороны непроходимым лесом, а с другой - пропастью, лезгины с яростью обрушились на наши войска, и генерал Гуляков стал одной из их первых жертв. Остатки войск были опрокинуты в пропасть, откуда с огромными потерями были вынуждены отступать в самом большом беспорядке. Графу Воронцову повезло: он удачно упал на груду сброшенных с обрыва лошадей и всадников и, контуженный, все таки сумел бежать. Потеря отважного генерала Гулякова привела в уныние армию и всю Грузию, которая потеряла в нем самый надежный щит против лезгин, на которых он наводил ужас в течение двух последних лет. Несколько дней спустя граф Воронцов вернулся в Тифлис, я рад был увидеть его живым и невредимым. Мы распрощались, и я поехал обратно на Кавказ.

Мы уже преодолели перевал, спустились с Ларцы, я уехал один от конвоя довольно далеко вперед и вдруг вижу: черкес скачет ко мне навстречу крупной рысью. Следовало насторожиться. Но будучи при оружии и видя, что он один, я не стал замедлять ход своей лошади, чтобы не демонстрировать этим малодушную осторожность, и мы встретились у подножия горы. Он посторонился как бы для того, чтобы дать мне проехать, и я узнал Максимку, того самого, с которым я познакомился на водах Кавказа и которого потом еще один раз видел, направляясь в Грузию, во Владикавказе. Мы обнялись, будто старые друзья, и он стал быстро говорить мне, что, узнав о моем прибытии, выехал встретить, потому что у него ко мне важное дело: Князь Цицианов отдал приказ взять его живым или мертвым и что он рассчитывает на мою поддержку, а спешит потому, что он не может рисковать, опасаясь моего конвоя, который вот-вот подойдет и может его узнать - вот, видишь, он даже оделся как можно беднее. Он просит сейчас же поехать с ним в его селение, конвой отправить во Владикавказ, а меня он сам потом туда проводит. Я сказал, что давно искал случая показать своим друзьям, Шмидту и Нехлюдову, селение горцев изнутри и прошу его разрешения взять их с собой. Он согласился. Я приказал конвою ехать дальше без нас; офицер, командовавший им, не хотел нас отпускать, но я дал ему расписку, что беру всю ответственность на себя, и мы - Шмидт, Нехлюдов и я - отправились к нашему князю Максимке, или в этих местах уже, как он объяснял однажды, Максиму Павловичу.

Чтобы успокоить нашего хозяина, мы двигались как можно быстрее. По очень узким и извилистым тропам мы приехали в его замок, все подходы к коему охранялись вооруженными людьми; мы заехали во двор, где спустились на землю обезоружившимися: таков обычай страны, и он очень мудр - горцы говорят, что не нуждаются в оружии дома, особенно находясь за столом, где они могли бы, мгновенно вспылив, неуместно воспользоваться им.
После прекрасного обеда Максим Павлович попросил меня выслушать его дело: он рассказал, что, когда увидел меня тогда во Владикавказе, ему помешала последовать за мной не только чума, но и распря с селением, расположенным на другой стороне ущелья; что жители этого враждебного селения, собрав много людей, неожиданно напали и вырезали несколько человек и, что еще хуже, угнали всех его баранов; что через некоторое время он собрал всех своих людей и ему удалось разорить вражеское селение и принести оттуда десятка четыре голов, за которых ему уже вернули большую часть его баранов, и что он надеется за те, которые у него остались, получить обратно все, что у него взяли; но что это столь невинное дело было искаженно передано князю (то есть главнокомандующему князю Цицианову. - Л.С.) и он хотел бы, чтоб я оказал ему большую услугу - подробно изложить это дело князю и, заверив в полной его преданности России, добиться от князя, чтобы между ними восстановилось полное согласие. Я написал все, что он хотел, и отправил письмо нарочным в Тифлис.

Сия исповедь Максима Павловича, на самом деле, есть полная картина горских нравов. Для них позорно оставить в руках врага тело или голову своего родственника или друга, и их выкупят любой ценой перед тем, как отомстить за его смерть смертью убийцы, его сына или одного из близких. Такой способ мести увековечивает войну и ненависть между селениями и семействами.

Наш занимательный и гостеприимный хозяин, как обещал, проводил нас до места, откуда была видна наша крепость, и, посоветовав оставшуюся часть пути мчаться во весь опор, поехал обратно к своей горе.

Мы прибыли в Моздок, где нам устроили карантин и где, после того как мы хорошо надушились, нас заперли на несколько дней в отвратительной хижине, в которой ветер и снег, проникавший во все дыры, как нельзя лучше очистили нас от всех возможных заразных болезней.

Некоторые были против оккупации Грузии, которая на самом деле требует от нас множества людей и денег; но Грузию надо рассматривать как передовой рубеж, который Россия имеет в Азии, для того, чтобы быть вовремя осведомленной о военных приготовлениях, которые Азия может однажды предпринять за непроницаемым заслоном, каким является Кавказ.

1804 [год]. Достаточно наскучавшись в Моздоке, мы направились наконец в Черкасск, где остановились на несколько дней, соблазнившись возможностью вновь находиться в городских условиях, то есть пожить в удобстве, не иметь нужды ни в оружии, ни в охране, и, по возможности, развлекаясь.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:13 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Чт Июн 15, 2006


Аличе писал(а):
Кажется, я от кого-то уже слыхала про эту лошадь!

Из хроники московских чудачеств. Лошадь в очках / Сообщ. А.А. Мартынов // Русский архив, 1876. – К. 3. – Вып. 11. – С 379-380.

ИЗ ХРОНИКИ МОСКОВСКИХ ЧУДАЧЕСТВ.

ЛОШАДЬ В ОЧКАХ.

В нумере 36 Московских ведомостей 1802 года помещено следующее известие. „Мая 1 числа, на гулянье, между чрезвычайнаго множества экипажей, была лошадь довольно странно убранная. Молодой поселянин держал за узду молодую, 3-х лет, чалую лошадь, на которой были очки, величиною вершка в 4 в диаметре и обделанныя в широких полосах жести. Между очками, по переносью, на красном сафьяне,
подписано крупными литерами: а только 3-х лет. Лошадь в очках возбудила и общий смех, и общее любопытство, и кто ни спрашивал у поселянина, за чем лошадь в очках, он всем постоянно отвечал, что в его селе все лошади видят, а молодыя все непременно смотрят в очки. Правду или нет, сказал мужик, остается решить молодым знатокам в деле окулярном".

По поводу этого известия, в делах Московской Управы Благочиния в Архиве старых дел, за № 381, от 5 Мая 1802 года, находится отпуск следующаго письма от Московскаго военнаго губернатора графа И. П. Салтыкова к тогдашнему директору Московскаго университета Тургеневу: „Милостивый государь мой Иван Петрович. Помещенное в смеси прошлой Субботы Московских публичных ведомостей извеcтие о бывшей Maия 1 числа на гулянье лошади в очках подало мне причину покорнейшее просить ваше превосходительство уведомить меня, от кого оное для внесения в ведомости доставлено и каким правилом руководствуясь поместила типография в газеты происшествие, в самой почти Москве случившееся, без ведома и согласия начальства сей столицы: ибо хотя в нем и не означено места, но то вообще уже известно, и самое издание в печать упадает, как я слышу, насчет даннаго от сего начальства позволения. Не сомневаясь, что вы согласитесь в том, что подобныя известия, до высочайше вверенной мне столицы и губернии относящияся, следовало бы доводимы быть до сведения моего прежде нежели издадутся в печать, я присовокупляю мою просьбу, чтоб вы, милостивый государь мой, в предупреждение могущих иногда быть каковых либо на счет сего объяенений, приказали не оставлять впред о таковых предварительно со мною сноситься. Пребываю впрочем с моим истинным и проч. Граф Салтыков".

Вероятно, этот фарс устроен каким нибудь чудаком, подражателем Прокопию Акинфиевичу Демидову, который, чтобы осмеять моду у молодых людей носить очки, надел очки на своих лакеев, кучеров, форейторов и на лошадей. (См. Энциклоп. Лексикон Плюшара, том 16, стр. 136.)

(Сообщено А. А. Мартыновым)


Аличе писал(а):
Каверин. Рапорты московского обер-полициймейстера Каверина московскому генерал-губернатору графу И.П. Салтыкову. 1802 г. / Сообщ. Н.В. Дризен // Русская старина, 1898. – Т. 96. - № 10. – С. 144.

Дозволение приезжать дворянам в Благородное собрание во фраках.

1802 г.

Рапорты московскаго обер-полициймейстера Каверина московскому генерал-губернатору графу И. П. Салтыкову.

I.

Вчерашняго числа было благородное собрание, где я по болезни моей быть не мог, а г-н полициймейстер полковник и кавалер Ивашкин уведомил меня, что в оном было 225 персон, и что некоторые приезжали и были в собрании во фраках. Но как о сем разрешения от вашего сиятельства я не имею, то дабы не оставалось оное на отчете моем, имею честь о том донести вашему сиятельству.

II.

Директор Благороднаго в Москве собрания господин действительный тайный советник и кавалер Апполон Андреевич Волков вчерашняго числа, встретясь со мной в манеже берейтора Хиарини и объяснив мне, что Благородное собрание по причине чрезвычайно малаго съезда в оное за непозволением быть тут во фраках, ныне почти совсем прекращается, дал мне знать, что при наступлении теперь времени к новой подписке на оное для будущаго года, дабы совершенно не разрушить онаго, предполагает он не воспрещать приезжать в оное и во фраках, приводя в доказательство, что в Аглинской клуб, коего статут удостоен высочайшей конфирмации, обыкновенно в оных съезжаются. Я сего числа, нарочно был у господина действительнаго тайнаго советника и кавалера Николая Ивановича Маслова, который также с своей стороны находит дозволение сие с выгодами, Благороднаго собрания сообразным. Не могши (дать) сам собою согласия моего, также и не имея права без согласия директоров допускать в одеянии, называемом фрак, суде бы кто в сие собрание в оном приехал, представя о том вашему сиятельству, испрашиваю начальническаго в резолюции предписания.

Граф Ив. П. Салтыков разрешил приезжать во фраках.


Сообщ. бар. Н. В. Дризен.


Аличе писал(а):
Крузенштерн И.Ф. [Письмо к О.М. Рибасу 5 декабря 1800 г.] // Русский архив, 1878. – Кн. 1. – Вып. 4. – С. 490-493.

Письмо И.Ф. Крузенштерна к О.М. Рибасу.

(на случай войны с Англиею).

Monseigneur!

Quoique je n'aye pas encore l'avantage d'être connu personnellement de votre excellence, je prends la respectueuse liberté de m'adresser à elle. J'ose être persuadé que celui quj par un haut mérite et par un long et glorieux service tant a contribué au salut de la Russie daignera agréer cette lettre avec indulgence, surtout comme elle ne me regarde pas personnellement.

J'ai voué ma vie au service de mon auguste Monarque, trop heureux d'avoir des occasions de montrer un zèle sans bornes pour sa gloire. Voilà, monseigneur, le seul motif de cette lettre. Ayant servi pendant six ans par ordre de sa majesté impériale dans la marine anglaise, ayant passé la première partie de ce temps dans l'Amérique et l'autre dans les Indes Orientales et dans la Chine, j'ai eu l'occasion d'acquérir quelques connaissances du commerce anglais et de leur marine. En cas d'une guerre avec cette nation, il sera de la plus grande importance de nuire autant qu'il est possible à ce commerce qui est la seule source de leurs richesses. C'est sous ce point de, vue que je propose à destiner au commemencent du mois de Mai une escadre de deux vaisseaux de ligne et de quelques frégates doublées de cuivre, qui parviendra aux hauteurs des isles Azores autour de l'Ecosse où il n'y a point de croisseurs anglais. C'est là le passage ordinaire des flottes retournantes au mois de Juillet et d'Août des Indes Orientales et Occidentales et de la grande mer du Sud. Je sçais par ma propre expérience que le convoi de ces vaisseaux est toujours faible et ne consiste rarement plus que dans un ou deux vaisseaux de guerre. Il ne faudra pas s'amuser à faire des prises chemin faisant pour n'exciter de l'ombrage; mais à l'arrivée on s'arrêtera seulement à prendre ces grands vaisseaux qui retournant des Indes et de la Chine ont chacun la valeur de l1/2 ou 2 millions de roubles; car ceux d'une petite importance doivent être coulés à fond. Autour de l'Ecosse il n'y a point d'escadres anglaises, il n'y a rien à craindre de quelques de leurs frégates qui pourraient nous rencontrer; car les soit-disant flying squadrons se réduisent à des frégates stationnées seulement aux côtes de l'Irlande et de la France. La prise de quelques vaisseaux de cette importance, qui sera immanquable, dédommagera même de la perte de toute notre petite escadre. En Europe les ports de la France et de l'Espagne, les isles de l'Amérique et Canaries donneront un asyle et tous les besoins possibles à notre escadre. C'est dans ces ports qu'on attendra le temps favorable pour le retour en Russie, et le voyage même nous donnera de nouvelles occasions à faire des prises. Les Anglais auront trop tard connaissance de notre expédition: ou nous serons déjà dans un port ou nous avons changé les parages pour croiser. Mais nos vaisseaux resteront toujours dans les latitutes où nous pourrions rencontrer des vaisseaux ennemis, comme par exemple, pour les vaisseaux qui vont aux Indes Orientales et Occidentales, à l'hauteur de Madère, au vent de Barbade et sur l'Equateur. Les Français ont rarement tenté de telles expéditions, puisque leurs flottes ont été toujours bloc-quées; mais chacun de leurs essais a été couronné du plus heureux succès, comme par exemple sous le commandement de leurs grands hommes de mer Duguay-Trouin et Thurot. Les Anglais ne supposeront jamais une telle entreprise de notre part, et la sécurité de leur part donne des heureuses espérances pour l'exécution.

Cette entreprise qui comblera de gloire notre flotte, quand même elle n'aura pas autant des succès qu'on pourra s'en attendre, doit être confiée à un homme ferme, résolu et plein de connaissances nautiques. Nous en avons plusieurs .dans notre flotte. Je m'estimerais très-heureux de servir sous leurs ordres dans une telle expédition.

Voilà, monseigneur, l'exposé d'un plan dont l'importance et la possibilité m'a donné la hardiesse de la présenter à votre excellence. En le soumettant à votre sage discernement, j'ai encore à supplier que votre excellence veuille bien avoir la grâce de m'accorder le pardon de ma hardiesse.

J'ai l'honneur d'être avec les sentiments de la plus haute vénération et du plus profond respect,

Monseigneur,

De votre excellence le très-humble et très-obéissant serviteur

Krusenstern.

Capitaine-lieutenant et commandeur du cutter Neptune.

Rеval, le 5 Décembre 1801.

Перевод. Милостивейший государь! Не удостоясь еще лично быть известен вашему превосходительству, я принимаю смелость почтительнейше писать к вам, в уверенности, что тот, кто высоким достоинством, долгою и славною службою так много способствовал к благоденствию России, снисходительно отнесется к этому письму, тем паче, что оно не касается меня лично. Я посвятил жизнь мою службе моего августейшего Монарха и слишком счастлив, что мне представлялись случаи оказать безпредельное усердие к его славе. Вот, милостивейший государь, единственный повод этого письма. По указу Его Императорскаго Величества проведя шесть лет в Английской морской службе и находившись первую половину этого времени в Америке, а в течении второй в Восточной Индии и в Китае, я имел возможность некоторым образом ознакомиться с Английскою торговлею и морским делом. В случае войны с этим народом, будет чрезвычайно важно вредить всячески этой торговле, единственному источнику его богатства. В этих видах я предлагаю назначить, в начале Мая, эскадру из двух линейных кораблей и нескольких обшитых медью фрегатов, с тем чтобы она, обогнув Шотландию, отправилась на высоту Азорских островов, где нет Английских крейсеров и где обыкновенно проходят суда, возвращающияся в Июле и Августе месяцах из Восточной и Западной Индий и из большаго Южнаго моря. Я по собственному опыту знаю, что конвой этих кораблей бывает всегда слабый и редко состоит более чем из одного или двух военных кораблей. На пути не следует забавляться захватываньем призов, чтобы тем не возбудить подозрения; но по приходе ограничиться взятием только этих больших кораблей, из которых каждый, возвращаясь из Индии и из Китая, представляет собою ценность в 11/2 или в 2 миллиона рублей; суда же меньшей важности надо просто потоплять. Вокруг Шотландии вовсе не имеется Английских эскадр; фрегаты же их, которые могут с нами повстречаться, не должны внушать опасения, потому что так называемые flying squadrons состоят исключительно из фрегатов, расположенных у берегов Ирландии и Франции. Захват нескольких кораблей такой важности, неминуемо долженствующий произойти, вознаградит нас, если бы даже наша маленькая эскадра погибла. В Европе порты Франции и Испании, Американские и Kaнapcкиe острова будут служить местами убежища для нашей эскадры и снабдят всем нужным. В этих портах придется ожидать благоприятнаго времени для возвращения в Россию, а на пути нам представятся новые случаи брать призы. Англичане слишком поздно узнают о нашем походе: мы уже будем в каком нибудь порте или переменим место и станем крейсировать. Но суда наши всегда будут находиться на той широте, где можно встретиться с неприятельскими кораблями, как наприм. на высоте Мадеры, по направлению к Барбаду *) и под Экватором, чтобы встретиться с кораблями, идущими в Восточную и Западную Индию. Французы редко отваживались на такие походы, потому что суда их находились постоянно в блокаде; но их попытки в этом отношении всегда увенчивались благополучнейшим успехом, напр. под командою их знаменитых моряков Дюге-Труеня и Тюро. Англичанам не придет в голову, чтобы мы пошли на такое предприятие, и безпечность их подает нам счастливую надежду на исполнение. Если даже и не будет такого успеха, какого можно ожидать, во всяком случае предприятием этим прославится наш флот. Оно должно быть вверено человеку твердому, решительному и исполненному познаний в морском деле. У нас во флоте есть несколько человек таких, и я почту себя счастливым служить под их начальством в этом походе.

Вот, милостивейший государь, изложение плана, представляемаго мною вашему превосходительству. Важность онаго и возможность исполнения подали мне к тому повод. Повергая его на мудрое ваше разсмотрение, прошу ваше превосходительство милостиво простить мне мою смелость. Имею честь быть

*) Один из принадлежащих Англии Антильских островов.

с чувствами величайшего почитания и с глубочайшим уважением, милостивейший государь, вашего превосходительства нижайший и послушнейший слуга Крузенштерн, капитан-лейтенант и командир кутера «Нептун».

Ревель, 5 Декабря 1800.

Замечательное письмо это написано в то время, когда Россия находилась накануне войны с Англиею. Сношения с нею были прекращены. Уже приготовлялся поход в Индию, и с наступлением весны должны были с обеих сторон начаться неприязненныя действия. В нашем морском ведомстве самым деятельным лицом очутился принятый (c 30-го Октября 1800 г.) снова на службу и определенный к исправлению Кронштадских укреплений адмирал Рибас, искусившийся еще при Екатерине в отважных и изворотливых предприятиях. 12 Ноября 1800 г. ему велено было „присутствовать в Адмиралтейств-коллегии в помощь вице-президента (т. е. графа Г. И. Кушелева) при его месте" (см. Военные Приказы 1800 года, стр. 297). В это время в Ревеле находился тридцатилетний отважный капитан-лейтенант Иван Федорович Крузенштерн (1770—1846), впоследствии знаменитый мореплаватель, совершивший кругосветное путешествие в 1803—1806 годах, и в царствование Николая Павловича (1827—1842) бывший директором Морскаго Корпуса. Он еще в 1799 году подавал проэкт об оживлении торговли с Русскою Америкою. Узнав в Ревеле о назначении Рибаса в Адииралтейств-коллегию, Крузенштерн поспешил обратиться к нему с вышенапечатанным письмом; но до него еще не успело дойти известие, что Рибас 2-го Декабря 1800 года внезапно скончался. Таким образом письмо Крузенштерна не могло дойти по назначению. Любопытно, что этой же мысли держится В. А. Римский-Корсаков (Яхта, Март 1878 года). П. Б.


Аличе писал(а):
Тут, правда, чуть-чуть позднее по времени, но как раз про сдачу в рекруты

Куракин А.Б. [Приказ в надеждинскую вотчинную контору от 13 января 1807 г.] // Русский архив, 1893. – Кн. 3. – Вып. 11. – С. 387-393. – Сетевая версия – М. Вознесенский 2006.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ПРИКАЗ КНЯЗЯ А. Б. КУРАКИНА.


Надеждинской вотчинной моей конторе и управляющему

ею и всею Сердобскою вотчиною моею


П Р И К А З.

С.-Петербург, Генваря 13-го дня 1807 года.

Сколь желательно и приятно видеть в людях хороший разсудок, честность, исправность, деятельность и преданность, столько противныя сим качества (и особенно неблагодарность) предосудительны и непохвальны для тех людей и огорчительны для всякаго. По сим общим наблюдениям оставляю теперь всякому оценить те чувствования сожаления, неудовольствия и даже гнева, с коими соображал я описанный мне дерзновенный поступок некоторых музыкантов и конюхов моих, учиненный ими вследствие изданнаго в 30-й день Ноября манифеста о милиции *), и с коими видел я в сем поступке их, в поверхности онаго, одну глупость и недостаток понятия, но в самом существе непривязанность и неблагодарность их ко мне, в то время, когда ни в каком случае, ни в каких личных обстоятельствах и ни в каком разстоянии, не переставал я обильнейшим образом являть им ощутительнейшия доказательства неутомимаго попечения моего о всех вообще людях моих.

Сии дерзость и неблагодарность заслуживают по всей справедливости всеобщаго осуждения и наказания такого, как для главных производителей оных, так и для участвовавших с ними, которое бы лишило их навсегда всего внимания и попечения моих и в последствии на все продолжение их будущей жизни за-

*) Вероятно, Надеждинская дворня князя А. Б. Куракина вздумала воспользоваться льготами, обещанными в манифесте о милиции 1806 года, и поступать в ратники без назначения и призыва. П. Б.

ставило бы их раскаяваться тщетно в потерянии их, и чрез то лучше и с должною признательностию их оценят.

Но по чувствам человеколюбия и по движению прежняго благорасположения моего, умеряю я совершенно таковое наказание неблагодарных, коих ниже наимяную, предписывая Надеждинской вотчинной моей конторе к непременному исполнению ея нижеследующее.

1. За глупость конторщика Лебедева, и прежде сего в разных преступлениях оказавшагося, наказать телесно и уменьшить его годовое положение половиною, т. е. производить ему ежемесячно жалованья и харчевых денег не по осьми рублей тридцать три копейки с половиною, а только по четыре рубля семнадцати копеек.

2. Из трех роговых музыкантов, которые, быв движимы глупым и дерзновенным подвигом своим, депутатами от сотоварищей своих самопроизвольно в Сердобск ездили, как-то: Александра Бокарева, Николая Мельникова и Михаила Хорольскаго,— первых двух отдать в зачет в рекруты, а последняго, Михаила Хорольскаго, освободив от того по его малолетству, наказать телесно и водить в простом крестьянском смуром кафтане до того времени, как истинное раскаяние его местным начальством признано будет.

3. Священника Степана Груздова, как своевольнаго, должность свою помнить и наблюдать не умеющаго и не научающаго, а действительно развращающаго людей своего прихода, в церквах моих не сохранить, и о смене онаго просить архиерея, о чем сего последняго и сам просить буду.

4. Степана Козакова, понятием одареннаго и долг имевшаго оное употребить к растолкованию заблуждения дворовых людей, обязанности свои и точныя слова манифеста не понимавших, наказать в конторе, с увещанием, чтобы он умел себя сам беречь предупреждением всякаго таковаго же справедливаго о его поведении от установленнаго над ним начальства неудовольствия; и сверх того посадить его на хлеб и воду на целый месяц, с продолжением однакоже его столярной работы.

5. Капельмейстера Крона, за слабое его смотрение в баловстве своем ежедневно более портящихся подчиненных его музыкантов и за упущение непростительное в растолковании тем из них, которые самопроизвольно в военную службу из моей дворовой услуги

выбыть хотели, о глупости и дерзновении таковаго поступка их, — увольняю от его должности и от службы моей. Причитающияся ему по росписке конторы ему данной и в годовое его жалованье деньги все сполна заплатить, и естьли он пожелает в Петербург или Москву возвратиться, то до того места, которое он изберет для перевоза его, нанять на мой счет надобное число подвод. Впрочем, по моей памяти о его 20-ти-летней службе, определяю ему, естьли он в Надеждине остаться пожелает в качестве пенсионера, годовой пенсион по четыреста рублей и четвертной оклад хлебной противу оклада до штату всякому дворовому женатому определеннаго, равно как и сохранение занимаемых им комнат. Естьли же пожелает из Надеждина в Москву или в Петербург выехать, то определяю ему годовой пенсион по смерть его по триста рублей в год, о переводе коего к нему с ним учредиться и о сем ему от меня объявить.

6. Штал-мейстера Шульца за допущение целой половины подчиненных ему конюхов к недозволенному буйству и за дерзкий и глупый поступок их вкупе со многими музыкантами сделанный (что довольно доказывает мне недостаток его разсудка и недостаток надлежащей деятельности во вверенном ему начальстве) отпускаю от службы моей; с ним разсчесться, все ему следуемое жалованье сполна выдать и до Петербурга со всем его семейством на нанятых подводах перевезти, выдав ему при сем случае на дорожный харч пятьдесят рублей, как я то прежде было для него установил, и о сем ему от меня объявить.

7. Диакона Смирнова, как равномерно к развращению дворовых людей служащаго, также переменить.

8. Писаря Фадеева за вредное праздноречие, забвение должности своей и за ложь, им сделанную, в которой Казаковым изобличен был, в конторе наказать с объяснением, что ежели он впред в наблюдении всех своих обязанностей исправнее не будет, то и он в зачет за крестьян в рекруты отдастся.

8. Конюхов Дементья Шлюшкина и Савелья Парфенова, яко депутатов от их товарищей для подтверждения в их глупом и дерзком подвиге к священнику Груздову посланных, в зачет за крестьян отдать в рекруты.

10. Столяра Ивана Петрова в глупом и дерзновенном поступке многих товарищей своих в оном действительно преступившаго, наказать в конторе и три месяца держать на хлебе и воде при продолжении им его столярной работы.

11. Сообщников, с Александром Бокаревым, Николаем Мельниковым и Михайлою Хорольским, по их общему дерзновенному подвигу депутатами от них ото всех к Сердобским судьям ходивших, и коим достойное наказание уже выше мною определено, музыкантов: Никиту Арефьева, Степана Монькина, Корнелия Соколова, Степана Соловьева, Андрея Сухоносова, Ивана Малеева, Ульяна Гречкина и Александру Данилова наказать в конторе и, оставляя их при роговой музыке, покуда их раскаяние местным начальством над ними уставленным подлинным признано не будет, держать их в обыкновенной смурой крестьянской одежде, но чтоб они в тоже время учением и музыкою по прежнему занимались и под обыкновенным начальством своим находились, с объявлением им, что естьли они от сего снисходительнаго наказания не исправятся и будут себя непослушанием, пьянством, буйством и всяким другим поведением безобразить, то что в будущие рекрутские наборы не из крестьянских очередных семей, но предпочтительно из них в зачет за крестьян рекруты отдаваться будут.

12. Музыканта Федора Ворошкина, 20 лет при моем доме содержимаго и на четвертом десятке своей жизни конечно уже находящагося, которой должен бы иметь и более привязанности к дому моему и более разсудка и понятия в оценке всякаго глупаго и дерзновеннаго поступка, из законной подчиненности выводящаго, но которой при всем том столько себя забыл, что сам желал состояние свое и дом мой оставить и буйство дерзновенных глупцов разделял, в наказание ему и в пример другим теперь же с вышенаименованными двумя роговыми музыкантами и двумя конюхами в зачет будущих наборов за моих крестьян отдать в рекруты.

13. Шестерых конюхов: Ивана Карзубова, Василия Бакилова, Тараса Разноногова, Василия Болотова, Савелия Данилова и Фому Петрова, как сообщников в дерзновенном буйстве с двумя товарищами их, в наказание в отдачу в рекруты назначенными, Дементьем Шлюпкиным и Савельем Парфеновым, оных шестерых наказать телесно и водить, подобно вышесказанным одиннадцати музыкантам, в простой самой смурой крестьянской одежде до того времени, пока они истинно не раскаятся и сие раскаяние их местным начальством признано не будет.

14. Отпуская из службы моей капельмейстера Крона, по сожалительным и весьма неожиданным, но притом самым справедливым причинам моего противу него неудовольствия, и лишаяся чрез то способа надзрение и обучение ежедневное моих инструментальных музыкантов на будущее время всего отсутствия моего в том виде сохранить, как оныя до сего установлены были, и долженствуя наверно ожидать, что от таковаго безначальства они, уже столь много в поведении и понятиях своих от безразсудной слабости, с которою управляемы были, испортившиеся, еще вящше во все пороки впадут, и чрез то для себя самих и для меня в их услуге ни на что надобными и безполезными сделаться должны: желаю по крайней мере, чтоб они по своему ремеслу и в своем поведении сами бы в надлежащем порядке сохранить себя старались, и для того оказываю им совершенную милость, приказывая сим: на все время моего отсутствия с годовыми, переменяющимися прокормежными паспортами, или от Надеждинской вотчинной конторы, или от Московской домовой канцелярии, отпустить их на собственное свое содержание, дозволяя каждому из них с его семейством жить, пребывать и в службу приниматься, где и у кого сам пожелает и за лучшее для себя изберет, и распространяя сию даруемую им свободу не токмо на Саратовскую и Пензенскую губернии, но и на самый столичный город Москву. С таковыми прокормежными паспортами годовыми на волю с получения отпустить приказываю нижеследующих инструментальных музыкантов: Сергея Королева, Маркела Сутягина, Павла Карташова, Григорья Шляпникова, Федора Секторина, Андрея Стуканова, Петра Политова, Алексея Шляпникова, Кузму Вяленку, Семена Шибаева, Ивана Минеева, Андрея Буйлова, Степана Ворошнина, Ивана Астафьева, Алексея Рыбина, Василья Колобова и Ивана Сосина, с женами и детьми тех из них, которые их имеют.

15. Из числа инструментальных музыкантов из отпуска с годовыми прокормежными паспортами на волю исключаю: 1) Афанасья Королева, которому вместо капельмейстера Крона поручаю управление роговой музыки и роговых музыкантов; 2) Григорья Стрельцова, который сам на крылосе поет и церковному пению других обучает, и 3) Константина Тосина, Ивана Малеева, Семена Гречкина и Семена Зверева, которых определить в роговую музыку на место двух из оной в рекруты назначенных роговых музыкантов Бокарева и Мельникова.

16. Роговой музыке всей быть под управлением Афанасья Королева, которой всякой день прежним и обыкновенным образом оную обучать и в игре употреблять должен.

Шести певицам, у капельмейстера Крона до сего жившим, равно как и тем двум, коих сверх сих шести особо Афанасью Королеву выбрать я приказал, то естьли оне уже выбраны, быть в ведении и на руках Афанасья Королева и его жены, и жить им подле них на одинаком положении и попечении, как они жили у Крона и их обучать предпочтительно церковному пению на крылосе.

17. Роману Поцелуеву оставаться смотрителем, под начальством Афанасья Королева, над поведением, столом и чистотою в одежде роговых музыкантов; ему же Роману Поцелуеву певиц вместе с Григорьем Стрельцовым под управлением же Афанасья Королева обучать ежедневно петь и особливо с ними заниматься их учением все те часы, когда Афанасий Королев ежедневною школою роговых музыкантов упражняться будет.

18. На место двух в рекруты отдаваемых конюхов Дементья Шлюшкина и Савелья Парфенова определить в конюшню двух других.

19. Отпуская из службы моей шталмейстера Шульца и чрез то лишаяся ожидания, чтоб мои цуковыя лошади были в надлежащем порядке и теле без него содержимы, и чтобы кто бы то ни был без него порядочно объезжать мог, нахожу, что, по моей невозможности еще долго ими пользоваться *), гораздо лучше их совсем не иметь, нежели их сохранить в дурном и жалком виде и положении, и посему приказываю оба нарядные мои цуки, соловой и кургузой Аглинской, по лучшей возможности и лучшими ценами, которыя получить можно будет, по парно и по одиночке, распродать, зная, что полными цуками их теперь никто не купит. Сверх же сего на счет моей конюшни приказываю: 1) Сохранить и всегда содержать два ямские для моего собственнаго употребления восьмириковые цука, из числа которых один должен быть гнедой дворцовой, из

*) Князь Александр Борисович собирался тогда ехать на свое посольство в Вену. П. Б.

Петербурга мною присланной; 2) Сохранить и всегда содержать серых Датских и прочих заводов кобыл и случных настоящих жеребцов, равно как и жеребчиков одного года, двух и трех лет, а четырех-годовалых всякой год в пользу прихода конторскаго по лучшей оценке и лучшим образом всегда продавать. 3) Надзрение над моею конюшнею в том виде, как я оную теперь установляю, и над конюхами, имеет производить тот, кому оное по доверенности и по выбору управителя Витьковскаго, или того, кто после него управляющим в Надеждине постановится, от имени моего препоручено будет.

20. По уменьшении числа лошадей на моей конюшне уменьшается и надобное количество производившагося до сего для оной овса и сена. Остающийся от расхода оной овес продавать, а сено впред от ея годоваго расхода лишним же остающееся обратить на продовольствие скотнаго двора, в котором умножить, поелику можно более, число дойных коров, большую пользу всегда приносящих не одним телятами, но и навозом к удобрению полей удобнейшим, и маслом, которое из их дойнаго молока делаяся, на наличныя деньги в городах и везде продаваться может, что в течении прошлаго года управитель Витьковскій на деле самом возможным и полезным доказал.

Этот любопытный приказ сохранился в современном списке, хранящемся в Надеждинском архиве Феодора Алексеевича Куракина. П. Б.


Аличе писал(а):
Проект русско-французской экспедиции в Индию. 1800 г. // Русская старина, 1872. – Т. 7. - №. 9. – С. 401-409.

Проэкт русско-французской экспедиции в Индию.

1800 г.

Цель экспедиции.

Изгнать англичан безвозвратно из Индостана; освободить эти прекрасныя и богатыя страны от британскаго ига; открыть новые пути промышленности и торговли просвещенных европейских наций, в особенности Франции: такова цель экспедиции, достойной покрыть безсмертною славою первый год девятнадцатаго столетия и главы тех правительств, которыми задумано это полезное и славное предприятие.



Какия державы должны принять в ней участие.

Французская республика и император российский—для отправления на берега Инда соединенной армии из 70 т. человек.

Император германский—для пропуска французских войск чрез свои владения и для облегчения им способов к плаванию вниз по Дунаю до его устьев в Черном море.

Сбор в Астрахани 35 т. рус. армии и отправление ея до Астрабада. Как только проэкт экспедиции будет окончательно решен, Павел I даст повеление для сбора в Астрахани 35 т. армии, в том числе 25 т регулярнаго войска всякаго рода оружия и 10 т. казаков.

Этот корпус армии немедленно отправится на судах по Каспийскому морю в Астрабад, чтобы ожидать здесь прибытия французских войск.

402

В Астрабаде будет главная квартира союзных apмий; здесь будут устроены военные и провиантские магазины; он сделается средоточием сообщений между Индостаном, Франциею и Россиею



Маршрут французской армии при ея следовании от берегов Дуная на берега Инда.

От рейнской армии будет отделен 35 т. корпус всякаго рода оружия.

Эти войска на барках поплывут по Дунаю и спустятся на барках по этой реке до ея устьев в Черном море.

Достигнув Чернаго моря, войска пересядут на транспортные суда, доставленныя Poccиею, переплывут Черное и Азовское моря высадятся в Таганроге.

За тем, этот корпус армии правым берегом Дона последует до казацкаго города Пятиизбянки 1).

Достигнув этого пункта, армия переправится через Дон и сухим путем направится к городу Царицыну, построенному на правом берегу Волги.

Отсюда армия вниз по реке, отправится в Астрахань.

Здесь войска, пересев на торговыя суда, переплывут во всю длину Каспийское море и высадятся в Астрабаде, приморском городе Персии.

Тогда, по соединении французов с русскими, союзная армия двинется в поход; пройдет города: Герат, Ферах, Кандагар и вскоре достигнет праваго берега Инда.

Продолжительность похода французской армии.

На плавание вниз по Дунаю до его устьев

в Черном море
20 дней

От устьев Дуная до Таганрога
16 „

Таганрога до Пятиизбянки
20 „

Пятиизбянки до Царицына
4 „

Царицына до Астрахани
5 „

Астрахани до Астрабада
10 „

Астрабада до берегов Инда
45 „


120 дней
.

И так, на поход от берегов Дуная до берегов Инда французская армия употребит четыре месяца; но во избежание всякаго

1) Пятиизбянская станица, в 321 версте от Новочеркасска.

усиления маршей предполагается, что поход продлится полных пять месяцев: таким образом, если армия выступит в начале мая 1801 г. (по старому стилю), то должна прибыть к месту своего назначения в конце сентября.

Следует обратить внимание на то, что половина пути будет совершена водою, а другая—сухим путем.

Средства исполнения.

При плавании по Дунаю, французская армия повезет за собою полевыя орудия с зарядными ящиками.

Ей не будет надобности ни в каких лагерных принадлежностях.

Kaвaлepия тяжелая и легкая и артиллерия не должны брать с собою лошадей; на барки грузить только: седла, сбруи, вьюки, постромки, поводья, вожжи и проч. и проч.

Этому корпусу запастись сухарями на месяц. Коммиссары, опережая армию, будут приготовлять и распределять этапы, где в том будет надобность.

Достигнув устья Дуная, армия пересядет на транспортныя суда, высланныя из России и снабженныя провиантом на время от пятнадцати до двадцати дней.

Во время плавания, коммиссары и офицеры главнаго штаба отправятся сухим путем и на почтовых, одни—в Таганрог и в Царицын, другие—в Астрахань.

Коммиссары, посланные в Таганрог, войдут в соглашения с русскими коммиссарами касательно сухопутнаго маршрута армии от Таганрога до Пятиизбянки, приготовления этапов и отведения квартир, наконец, набора лошадей и подвод для перевозки артиллерии и богажа армии.

Эти же коммиссары уговорятся с отправленными в Царицын о пригонке судов, необходимых для переправы через Дон, который в этом месте немногим шире Сены в Париже.

Коммиссары в Царицыне должны озаботиться заблаговременно:

1) О соединении на трех или четырех пунктах, между Волгою и Доном, всех лагерных принадлежностей и провианта, потребнаго армии во время ея похода.

2) О пригонке к Царицыну достаточнаго количества судов для переправы французской армии вниз по Волге до Астрахани.

Коммиссары, отправленные в Астрахань, будут держать на готове корабли для перевозки армии, нагруженные провиантом на пятнадцать дней.


При отплытии французской армии в Астрабад, она должна быть снабжена нижеследующими припасами, собранными и заготовленными коммиссарами обоих правительств:

1) Всякаго рода аммунициею, артиллерийскими снарядами и opудиями.

Аммуниция и орудия могут быть доставлены из арсеналов: Астраханскаго, Казанскаго и Саратовскаго, изобильно снабженных.

2) Упряжными лошадьми для перевозки артиллерии и аммуниции соединенной армии.

3) Фурами и телегами и лошадьми для перевозки багажа, понтонов и т. п.

4) Верховыми лошадьми для французской кавалерии, тяжелой и легкой.

Лошади могут быть закуплены между Доном и Волгою у казаков и калмыков; оне водятся здесь в несметном количестве; наиболее пригодны к службе в местностях, которыя будут театром военных действий, и цена этих лошадей умереннее, нежели где-либо в другом месте.

5) Всеми лагерными принадлежностями, необходимыми французской армии в походе на берега Инда и далее.

6) Складами сукон, полотен, мундиров, шляп, киверов, касок, перчаток, чулок, сапогов, башмаков и проч., и проч.

Все эти предметы должны в изобилии находиться в России, где на них и цены дешевле, нежели в прочих европейских государствах. Французское правительство о их постановке может снестись с директорами, колонии Сарепта—в шести милях от Царицына, на правом берегу Волги. Главное управление этой колонии Евангелистов слывущей богатейшею, промышленнейшею и самою исправною по всякие заказы, находится в Саксонии; оттуда следует получить приказание, чтобы колония Сарепта взялась за подряды.

7) Аптекою, снабженною всякаго рода медикаментами.

Она может быть доставлена тою же колониею Сарепта, где с давних времен существует аптека, которая разнообразием и добротою лекарств соперничает с императорскою московскою аптекою.

8) Запасами: рису, гороху, муки, круп, солонины, масла, вин, водок и проч.

9) Стадами быков и овец.

Горох, мука, крупа, солонина и масло будут доставлены прочие предметы в изобилии находятся в Персии.

10) Складами фуража, ячменя и овса.

Овес можно получить в Астрахани; фураж и ячмень — в губернии.

Маршрут союзной армии от Астрабада до берегов Инда, мероприятия для вернаго успеха экспедиции.

До отплытия русских в Астрабад, коммиссары союзных правительств будут отправлены ко всем ханам и мелким властителям стран, чрез которыя армия будет следовать, для внушения им:

„Что армия двух народов, во всей вселенной могущественнейших, должна пройдти через их владения, шествуя в Индию; что единственная цель похода—изгнать из Индии англичан, поработивших эти прекрасныя страны, некогда столь знаменитая, могучия, богатыя произведениями—естественными и промышленными, чтобы оне привлекали к себе все народы земли для причастия к деяниям и всякаго рода щедротам, которыми небу угодно было оделить эти страны; что ужасное состояние угнетения, злосчастия и рабства, в котором ныне стенают народы этих стран, внушило Франции и Poccии живейшее к ним участие; что вследствие этого оба правительства решили соединить свои силы, чтобы освободить Индию от тираническаго и варварскаго ига англичан; что князья и народы всех стран, чрез которыя пройдет союзная армия, не должны нисколько ея опасаться; напротив, им предлагают, чтобы они всеми своими средствами способствовали успеху этого полезнаго и славнаго предприятия; что этот поход на столько же справедлив по своей цели, на сколько был несправедлив поход Александра, желавшаго завоевать весь мир; что союзная армия не будет взимать контрибуций, будет все закупать по обоюдному соглашению и платить чистыми деньгами за все предметы, для существования ея необходимые; что в этом случае будет поддерживать ее строжайшая дисциплина, что вероисповедание, законы, обычаи, нравы, собственность, женщины—будут повсюду уважены, пощажены и проч., и проч."

При подобной прокламации, при честных, откровенных и прямодушных действиях, несомненно, что ханы и прочие мелкие князьки безпрепятственно пропустят армию чрез свои владения; впрочем, при их разладе между собою, они слишком слабы, чтобы оказать мало-мальски значительное сопротивление.

Французских и русских коммиссаров будут сопровождать искусные инженеры, которые сделают топографическую съемку стран, чрез которыя союзная армия будет следовать; они отметят на

своих картах: места для привалов; реки, через которыя придется переправляться; города, мимо которых должны будут проходить войска; пункты, где обоз, артиллерия и аммуниция могут встретить какия-либо препятствия, при чем обозначать средства к преодолению этих препятствий

Коммиссары поведут переговоры с ханами, князьками и частными владельцами о доставке припасов, телег, кибиток и проч. будут подписывать условия, спрашивать и получать залоги.

По прибытии первой французской дивизии в Астрабад, первая русская дивизия тронется в поход; прочия дивизии союзной армии последуют одна за другою, на дистанции друг от друга от пяти до шести лье; сообщение между ними будет поддерживаемо малыми отрядами казаков.

Авангард будет состоять из корпуса казаков от четырех до пяти тысяч человек, смешаннаго с легкою регулярною кавалериею; за ним непосредственно следуют понтоны; этот авангард, наводя мосты через реки, будет защищать их от нападений неприятеля и охранять армию, на случай измены или иной неожиданности.

Французское правительство передаст главнокомандующему оружие Версальских фабрик, как-то: ружья, карабины, пистолеты, сабли и проч.; вазы - и прочия фарфоровыя изделия Севрской мануфактуры; карманные и стенные часы искусснейших парижских мастеров, прекрасныя зеркала; превосходныя французския сукна разных цветов: багрянаго, алаго, зеленаго и синяго—цветов, особенно любимых азиатами, особенно персиянами; бархаты; золотыя и серебряныя парчи; галуны и шелковыя лионския материи; Гобеленевския обои проч., и проч.

Все эти предметы, кстати и у места подаренные владетелям этих стран с ласкою и любезностью, столь свойственными французам, дадут этим народам высокое понятие о щедрости, промышленности и могуществе народа французскаго, а впоследствии и будут важной отраслью торговли.

Общество избранных ученых и художников должно принять участие в этой славной экспедиции. Правительство поручит им съемку карт и планов местностей, чрез которыя будет проходить союзная армия; оно же снабдит их записками и особенно уважаемыми сочинениями, сих стран касающимися.

Весьма полезны будут аэронавты (воздухоплаватели) и пиротехники (делатели фейерверков).

Для внушения этим народам самаго высокаго понятия о Фран-

ции и России, условлено будет до выступления армии и главной квартиры из Астрабада, дать в этом городе несколько блестящих праздников с военными эволюциями, подобных праздникам, которыми в Париже чествуют великия события и достопамятныя эпохи. Приведя все в вышеупомянутый порядок, нельзя будет сомневаться в успехе предприятия; но главным образом он будет зависеть от смышленности, усердия, храбрости и верности начальников, которым оба правительства доверят исполнение проэкта.

Тотчас, по прибытии союзной армии на берега Инда, должны начаться и военныя действия.

Следует обратить внимание, что из европейских мест—в Индии и Персии—особенно обращаются и ценятся: венецианские цехины, голландские червонцы, венгерские дукаты, русские империалы и рубли.

(Заметки на некоторыя статьи этого проекта, кажется, самим первым консулом Бонапартом заявлены были следующия):


Замечания Бонапарта.

1) Есть-ли достаточно судов для перевозки 35 т. армии по Дунаю до его устья?

2) Султан не согласится пропустить вниз по Дунаю французскую армию и воспротивится отплытию ея из котораго-либо порта, находящагося в зависимости от империи оттоманской.

3) Довольно-ли судов и кораблей на Черном море для переправы армии и достаточным-ли их количеством может располагать русский император?

4) Корпус, по выходе из Дуная в море, не подвергнется-ли опасности быть потревоженным или разсеянным английскою эскадрою адмирала Кейта, который, при первой вести об этой экспедиции, сквозь Дарданеллы выступит в Черное море, чтобы преградить путь французской армии и истребить ее?

5) Когда союзная армия в полном составе соберется в Астрабаде, каким образом она проникнет в Индию, сквозь страны почти дикия, безплодныя, свершая поход в триста лье от Астрабада до пределов Индостана?

Возражения императора Павла I.

1) Я думаю, что потребное число судов собрать будет легко; в противном случае армия высадится в Браилове—порте на Дунае, в княжестве Валахии и в Галаце—другом порте, на той же реке, в княжестве Молдавии; тогда французская армия переправится на

кораблях, снаряженных и присланных Poccиeю и будет продолжать свой путь.

2) Павел I принудит Порту делать все то, что ему угодно; его громадныя силы заставят Диван уважать его волю.

3) Русский император легко может собрать в своих черноморских портах свыше 300 кораблей и судов всяких величин; известно всему свету возрастание русскаго торговаго флота на Черном море.

4) Если г. Кейту угодно будет пройдти сквозь Дарданеллы и турки тому не воспротивятся — этому воспротивится Павел I; для этого у него есть средства действительнее, нежели думают.

5) Эти страны ни дики, ни безплодны; дорога открыта и просторна давно; караваны проходят обыкновенно в тридцать пять сорок дней — от берегов Инда до Астрабада. Почва, подобно Аравии и Ливии, не покрыта сыпучими песками; реки орошают ее почти на каждом шагу; в кормовых травах недостатка нет; рис произрастает в изобилии и составляет главную пищу жителей; быки, овцы, дичина водятся во множестве; плоды разнообразны и отменны.

Единственное разумное замечание: долгота пути, но и это не должно, служить поводом к отвержению проэкта. Французская и русская армии жаждут славы; они храбры, терпеливы, неутомимы; их мужество, постоянство и благоразумие военачальников победят какия-бы то ни было препятствия.

В подтверждение можно привести историческое событие. В 1739 и 1740 годах Надир-шах, или Тахмас-кули-хан, выступил из Дегли с многочисленной армией в поход на Персию и на берега Каспийскаго моря. Путь его был чрез Кандагар, Ферах, Герат, Мешеход—на Астрабад. Все эти города были значительные; хотя они ныне и утратили прежний свой блеск, но все же еще сохраняют большую его часть.

То, что сделала армия истинно азиатская (этим все сказано) в 1739—1740 годах, можно-ли сомневаться, чтобы армия французов и русских не могла ныне того совершить!

Названные города будут служить главными пунктами сообщения между Индостаном, Poccиeю и Франциею; для этого необходимо учредить военныя почты, назначив к тому казаков, как людей, наиболее способных к подобному роду службы.

Примечание. Приведенный здесь проект с заметками Бонапарта и императора Павла I извлечен из брошюры: «Memoire de Leibnitz ä Louis XIV sur la conquete de l'Egypte, publie avec un preface et des notes par

M. de Hoffmann, suivi d'un projet d'expedition dans l'Inde? par terre, con certe entre le premier consul et l'empereur Paul I en mil huit cent». Этот же отрывок был перепечатан Дюбуа де Жансиньи (Dubois de Jansigny в его превосходном сочинении «Индия» (Inde: Univers Pittoresque ed. Firmin Diolet 1845, 8°) П.К.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:15 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Чт Июн 15, 2006 продолжение

Лена_Гре писал(а):
ну да... был список принудительного :D чтения... - я туда включила10 книг... И сценарная команда все потом сказала спасибо - что столько книг по истории никто никогда не читал...
Аличе, шикарные истории для эпиграфов в ваших постах! Про Индостан и т д.


Аличе писал(а):
Кажется, я от кого-то уже слыхала про эту лошадь!

Из хроники московских чудачеств. Лошадь в очках / Сообщ. А.А. Мартынов // Русский архив, 1876. – К. 3. – Вып. 11. – С 379-380.

ИЗ ХРОНИКИ МОСКОВСКИХ ЧУДАЧЕСТВ.

ЛОШАДЬ В ОЧКАХ.

В нумере 36 Московских ведомостей 1802 года помещено следующее известие. „Мая 1 числа, на гулянье, между чрезвычайнаго множества экипажей, была лошадь довольно странно убранная. Молодой поселянин держал за узду молодую, 3-х лет, чалую лошадь, на которой были очки, величиною вершка в 4 в диаметре и обделанныя в широких полосах жести. Между очками, по переносью, на красном сафьяне,
подписано крупными литерами: а только 3-х лет. Лошадь в очках возбудила и общий смех, и общее любопытство, и кто ни спрашивал у поселянина, за чем лошадь в очках, он всем постоянно отвечал, что в его селе все лошади видят, а молодыя все непременно смотрят в очки. Правду или нет, сказал мужик, остается решить молодым знатокам в деле окулярном".

По поводу этого известия, в делах Московской Управы Благочиния в Архиве старых дел, за № 381, от 5 Мая 1802 года, находится отпуск следующаго письма от Московскаго военнаго губернатора графа И. П. Салтыкова к тогдашнему директору Московскаго университета Тургеневу: „Милостивый государь мой Иван Петрович. Помещенное в смеси прошлой Субботы Московских публичных ведомостей извеcтие о бывшей Maия 1 числа на гулянье лошади в очках подало мне причину покорнейшее просить ваше превосходительство уведомить меня, от кого оное для внесения в ведомости доставлено и каким правилом руководствуясь поместила типография в газеты происшествие, в самой почти Москве случившееся, без ведома и согласия начальства сей столицы: ибо хотя в нем и не означено места, но то вообще уже известно, и самое издание в печать упадает, как я слышу, насчет даннаго от сего начальства позволения. Не сомневаясь, что вы согласитесь в том, что подобныя известия, до высочайше вверенной мне столицы и губернии относящияся, следовало бы доводимы быть до сведения моего прежде нежели издадутся в печать, я присовокупляю мою просьбу, чтоб вы, милостивый государь мой, в предупреждение могущих иногда быть каковых либо на счет сего объяенений, приказали не оставлять впред о таковых предварительно со мною сноситься. Пребываю впрочем с моим истинным и проч. Граф Салтыков".

Вероятно, этот фарс устроен каким нибудь чудаком, подражателем Прокопию Акинфиевичу Демидову, который, чтобы осмеять моду у молодых людей носить очки, надел очки на своих лакеев, кучеров, форейторов и на лошадей. (См. Энциклоп. Лексикон Плюшара, том 16, стр. 136.)

(Сообщено А. А. Мартыновым)


olshyl писал(а):
Николай Иванович Андреев
Воспоминания

Отец мой, служивший во времена Великой Екатерины в драгунском полку, оставил службу с чином подпорутчика и по отставке определился в статскую службу в городе Пскове, где был любим бывшими наместниками г. Беклешовым, Ламсдорфом и Пилем. Женился он в 1784 году Июня 17-го на дочери дворянина Мягкова, Елене Васильевне, которой тогда не более было 14 лет. Позднее отед мой перешел на службу той же губернии в уездный город Порхов, где купил себе дом на берегу реки Шелони и где я родился в 1792 году Апреля 5-го числа.

В 1798 году старший мой брат Василий был определен в Военно-Сиротский дом или Корпус, который был учрежден Императором Павлом[i]. Заведение сие было любимым у Государя. В нем был комплект двух сот и сверх-комплектных до 300 человек. При сем же заведении были солдатская рота и отделение девиц около ста. Директором был назначен любимец Государя, бывший в Гатчине маиором, чтб в последствии гене-рал маиор, кавалер и командир, Петр Евстафъевич Веймарн. Корпусными офицерами были дети Веймарна, Александр, Владимир и Иван Петровичи; солдатскаго же отделения прежде капитан Нолькен, а в последствии маиор Книпер. Директрисою у девиц жена директора. Следовательно, вся власть была у одного лица.

Вот настал и мой час. В Декабре 1802 года, нарядив меня и брата Нила в зеленые сертуки с стеклянными пуговицами, в средине коих были из фольги звездочки и в тафтянныя высокия стеганыя шапки на вате, в конце коих находились болъшия пуговицы, обернули нас в заячьи шубы, крытыя нанкою. Сборы в дорогу в старииу были большия: за полгода говорили, что нужно ехать к Рождеству, за несколько недель соседи прощались, сбирали экипажи, служили молебны, повозки были за неделю у крыльца. Люди, Матвей и Минка, ходили взад и вперед в длинных сертуках, подпоясанные кушаками. За три дня изготовили дорожныя кушанья. Настал, наконец, час разлуки — дворня все до единаго, не исключая малолетных у матерей на руках, собралась; плач и рыдание сопровождали наш поезд. Не буду описывать дорогу; помню толъко, что мы везде останавливались в крестьянских избах для ночлега и покормки лошадей. Тогда харчевен или постоялых дворов было мало.

По приезде нашем в Петербург, мы остановились на квартире на Песках, близ Рождества, у кофишенка[ii] Щербаева. Праздник Рождества Христова прошел, настал новый 1803-й год; помню, что отец мой, по знакомству с стариком Брызгаловым, служившим в Михайловском замке (это ныне Инженерное Училище) имел случай видеть из онаго замка великолепный фейерверк, данный на Царицыном лугу в столетие С.-Петербурга. Зрелище было великолепно; но я, по молодости дет, ничего не мог заметить особеннаго.
Меня с братом Нилом отвезли вскоре в Корпус, тот же, где был старший наш брат, и родители наши вскоре уехали в свою деревню. Первое время в Корпусе мне было чрезвычайно скучно и единообразно. Нас приняли сверх комплекту, надели толстые солдатские мундиры; но по просьбе родителей наших мы спали с комалектными, у которых как мундиры, так и все содержание было гораздо лучше сверхкомплектных, у коих было все солдатское.
Обмундировка наша была следующая: поярковая[iii] треугольная шляпа с шерстяным кордончиком, мундир довольно длинной, зеленой с красным высоким воротником, голова напудрена, сзади заплетены с боков маленькия косички в три прядка, а посредине коса с подкосником, обернутая черной лентой, белая протупея застегнутая поперек портами, спереди оной медная пряжка, белые суконные исподницы, башмаки тупоносые с медной пуговицей. Нас поместили в 1-й класс, потому что мы знали только читать по-русскии более ничего. Как теперь помню, что в
классе нашем были два брата Ганибалы, Федор и Иван, весьма черные лицом и телом, с курчавыми черными волосами и большими белыми глазами и зубами. С нами были и солдатския дети в одном же классе. Учителями нашими были солдатские воспитанники из музыкантов.

Директор наш любил удовольствия; для своих детей, кадетов и девиц. Он учредил домашний театр у себя на дому на чердаке, в коем играли кадеты и его сыновья, они же и женския роли: из них был недурен кадет в женской роли Лямин, который впоследствии взят Цесаревичем в конную-гвардию юнкером. Костюмы доставались из малаго театра племянником начальника театра Казаса, Албертом. Иногда сбирались танцовать у директора, и кадеты играли в билиард. Могли везде кадеты быть в партикулярном платье и всегда по просьбе были отпускаемы домой, часто и не в праздник, девицам тоже был отпуск из Корпуса с родственниками, а часто и с знакомыми... Со мной были в одной спальне племянники директора Александр, Федор и Петр; последний ныне начальник главнаго штаба и генерал-адъютант. Учители наши были неважные, и на успехи кадет никто не обращал внимания до того, что некоторые были в классах, а другие играли на дворе в мяч и шехарду. В 1805 году вышел в отставку наш директор с сыновьями, купив себе хорошее имение в Ямбурском уезде. По увольнении директора Веймарна многие очень сожалели, что лишились отца: так его называли кадеты. После него переобразовался совершенно Корпус, отделение девиц переведено в другой дом, солдатская рота в Рамбов[iv], уничтожены сверхкомплектные, все были разделены на две роты. Директором назначен полковник Ген, офицеры даны из армии и гренадеров. Ротными командирами назначили двух капитанов Эбергарда и Свечина, они оба были строги до чрезвычайности. Эбергард, чахоточный, .сухощавый и никогда не улыбался, сек кадет без пощады и, кажется, сам наслаждался, до того что многих полумертвых выносили в лазарет, а г-н Свечин не уступал злостъю и варварством Эбергарду. Они изобрели, чтобы и самыя розги были по форме, размачивались и парились в горячей воде. Секли ими на скамейках солдаты, и нередко давали до 700 розог и более. Жестокость сих варваров известна была многим. Дали лучших учителой, перестроили дом, и Корпус принял один вид с прочими корпусами.

Я забыл сказать, что 1805 года уничтожили на голове пудру и косу, а 1807 года дали кивера и портупею чрез плечо. В сем же году взяли от нас лучших офицеров Клугина и Галченкова в лейб-милицию; но она, возвратясь из Прусскаго похода, переформирована в Финляндский полк. В сем же году сформирован лейб-уланский полк, из баталиона гвардейских егерей сформирован лейб-егерский полк. Директор наш Федор Иванович Ген приказом по Корпусу установил, чтобы отпускаемые в праздник кадеты никак бы не ходили к параду, что бывал у дворца каждое Воскресенье; но как обыкновенно всякое приказаиие в последствии времени забывается, также и сие. Я был отпускаем со двора к почтеннейшему семейству Станищевых, куда каждый праздник, по милости, можно назвать, сих благодетелей, я с братом ходил; нас любили и ласкали как ближайших родных. Я утром вышел погулять и, встретясь с кадетом нашего корпуса Зеничем, условились идти в Эрмитаж, куда свободно нас пускали по билетам, которые легко можно было достатать, и проходя мимо дворца, видим развод и Государя. Как же пройти и не взглянуть? Мы остановились, но что же? Не прошло пяти мпнут, как подошел к нам директор, спросил наши фамилии и велел идти в Корпус; всякий может вообразить, какимь страхом мы были поражены. И, отойдя от дворца, не разсудили мы вернуться в Корпус, а пошли каждый по своим квартирам и явились в Корпус к вечеру со всеми вместе. На другой день в обед наш пришел директор и спросил нас; мы встали, извиняясь, что ненарочно, но проходя мимо остановились. На сие не получили накакого возражения, а вечером фельдфебель Ходовский показал нам письменный приказ директора, в коем было сказано: «кадеты 2-й роты Андреев и Зенич ослушались приказа и были на параде найдены г. директором, за каковое ослушание при собранин всей роты наказать их розгами». Я сознаюсь, ночь всю провел без сна. В 9 часов пошли в классы. Куда тут науки и уроки! Меня не помню что спросили, я не отвечал, хотя по обыкновению кадеты мне подсказывали и давали знать знаками; но я был растерян и за сие поставлен среди классов на колени. В это время входит инспектор Шумахер. Увидя меня, повернулся и сказал: «Экой болван!» Но я был равнодушен и думал, что меня будут терзать. Пришла пора, вышли из класса, построили роту, повели обедать. Разумеется, я до обеда не дотрогивался, кончился обед, начали выносить лишние столы (ибо залы у нас не было, потому что дом перестроивался наш, а мы жили в наемном у купца Кочерова, комнаты были малы, рота поместиться не могла), привели всю роту, поставили скамью длинную, явились палачи-солдаты с ужасно-длинными мокрыми розгами, и за ними не замедлил придти главный капитан Свечин; вызвав меня и Зенича на средину, велел прочитать указ. Куря сигарку, он мигнул нам, и я первый повалился на скамью. Не помню что я чувствовал, пожар, огонь, боль, но к счастию оробев, я мало подавал голосу; меня кончили и сняли. Но ужас был Зеничу — несчастный кричал во всю глотку, и его, как имеющаго хороший голос, по словам капитана секли без пощады; считавшие по обыкновению удары прочие кадеты сказали, что мне 80, а Зеничу 533 ударов были наградою за любопытство развода.

Мне шел уже 17 год, но успехи по наукам очень слабы: я был еще во 2-м классе. Я думал: что делать? Офицером буду нескоро, и очень не скоро, разве чрез 5 или 6 лет. Как быть? Блеснула мне мысль: буду проситься из Корпуса в отставку. Решил и написал батюшке о моей болезни и прочее, выдумал многое. Отец мой разсудил п разрешил мне выдти, написав благодетелю моему Станищеву, чтобы употребил все средства меня освободить; а тот адресовался к знакомому ему адъютанту старшему Цесаревича Лагоде и я чрез неделю оставил ненавистный мне Корпус, где я провел семь лет.

Вот я на свободе и нимало не помышляю, чтб я буду и какую теперь разыгрываю роль. Нанял я недорого подводу и приехал к отцу. Первое его слово: что ты, и чем будешь заниматься? Куда думаешь вступить в службу? Я еще ничего не обдумывал, но отвечал: «Как вам будет угодно!» — «Хорошо, живи дома и что из тебя выйдет».—Я же с перваго шагу так соскучился, что не знал что делать; и наконец блеснула мысль благая: я прошу отца отпустить меня в Петербург, где я сам определюсь в дворянский полк, называемый тогда волонтерным, из дворян устроенный 1807 года, в коем были дети, старики и отцы с сыновьями. Он состоял при 2-м Кадетском Корпусе[v]. Отец мой одобрил мой выбор, благословил и к новому 1810 году отправил меня, дав в дорогу 50 рублей ассигнациями. Я был Крез.
По приезде в Петербург, имея свидетельство о дворянстве губернскаго предводителя, я чрез неделю был принят в Корпус волонтером во 2-й батальон. Явясь к баталионному командиру Энгельгарду, я сознался ему, что был в Корпусе Военно-сиротском, оттуда вышел по болезни, и учился математике, знаю читать и писать по-французски и по-немецки, географии хорошо (это я не прибавил, потому что любил сию науку), историю, рисовать, ну словом, что меня учили. Я был принят милостиво и окружен как воспитанный хорошо. Буду офицером чрез 6 месяцев! Я занялся фронтом[vi], в классы не ходил, потому что учились только те, кто не знал читать и писать порусски и первых четырех правил арифметики. Я уже был в общем мнении профессор, хотя правду сказать только то и знал, чему учили других. Фронт я понял скоро и дожидался выпуску, но увы, тщетны наши надежды! Цесаревич Коистантин Павлович, узнав, что гг. батальонные командиры берут деньги с кадет и выпускают их чрез два месяца, имея их своими пансионерами и на своем столе, берут с них по 1200 рублей и более, запретил всех прежде года не выпускать офицерами. Я должен был оставаться на год, но меня произвели унтер-офицером. В это время определены были в один со мной Корпус и меньшие мои братья Александр и Петр. Житье мне было превосходное против Военно-сиротскаго: свобода и без классов, стол изрядный. В Июне пошли кадеты, в том числе и наш полк, в Петергоф на практический поход. Довольно было приятно, мы были на маневрах с гвардией, наш баталион поместили в Аглицком саду во дворце. Ученье, частые смотры императора Александра и разводы каждый день. Цесаревич любил наш Корпус. Вскоре баталионные командиры были подполковники и полковники с орденами на шее Св. Анны и Владимира; награды частыя и щедрыя сыпались им. Дали полковаго командира, полковника из свиты, Куруту, который был только во фронте командир, а всегда был при Цесаревиче, а внутренно распоряжались баталионные командиры. После похода Цесаревич представил 8-мь человек в гвардию, подпорутчиками фельдфебелей и прапорщиками унтер-офицеров; конечно последние были пансионеры баталионных начальников. Нашей 5-й роты фельфебель А. Арбузов был выпущенъв лейб-егерской полк подпорутчиком, а пансионер Михайло Александрович Корсаков в Преображенский прапорщиком. Первый теперь командир гвардейскаго корпуса и генерал-адъютант.

Приближалась осень. В Сентябре вызывали желающих в кавалерию. Разумеется, я, пробыв 8 лет в Корпусе, объявил желание, которое вскоре назначение переменилось. Из прежних охотников в кавалерию спросили желающих в пехоту в новоформированную дивизию 27-ю. Я от того непрочь. Чрез неделю свели нас охотников к Цесаревичу в Мраморный дворец, а он к Государю в Зимний, во Владимирскую залу. Царь нас поздравил и велел немедля экипировать, что исполнено было с величайшею скоростию на казенный счет; но как? нитяные кутасы[vii], шарф и темляк[viii], эполеты медные[ix] и сукно кадетское, но и зато слава Богу и Царю! Я не имел ни гроша, из дому получить не надеялся, чтб после оказалось справедливо. Я был назначен в 50-й егерский полк 27-й дивизии. Описывать ли восторг и чувство стараго кадета, когда я надевал шпагу? Из разных корпусов 100 человек представлены мы были к Государю, который, осмотря нас, просил служить хорошо, и на другой же день нас выслали из Петербурга, выдав прогоны в Москву. Я, не получа отпуска (ибо никого не отпускали), самовольно заехал к батюшке и, пробыв у него дня три, поехал с ним к дяде Беклешову проститься с сестрами. Через два дня я был уже к дороге к Москве. Батюшка дал мне 150, а дядя 250 рублей на шарф серебряный[x], как он мне тогда сказал. Я имел 400 рублей ассигнациями. Вот все мое богатство было: жить до трети года. Нужно было сшить платье получше. Но все Бог справил.

По приезде в Москву, явился я к шефу полка (они тогда в каждом полку были) полковнику Николаю Гавриловичу Назимову, который обласкал меня, сделал батальонным адьютантом и велел всегда у него обедать и пить чай. С сего времени до отставки моей из службы сей добрейший человек мне был вместо отца и был моим благодетелем во многих случаях. Упокой Господь его душу! Он умер генерал-лейтенантом в 1828 году, в Тобольске комендантом. Я выпущен был 1811 года, в Октябре. Мне отвели квартиру. в Спасских казармах близ Сухаревой башни, где и полк наш был расположен. Я первой из офицеров явился, после меня из корпусных 2-го Постников и нашего Девянин явились. Формировка полка началась из 3-х рот Московскаго гарнизоннаго полка[xi]. Люди были не хуже гвардейских солдат, иные и лучше[xii]; но офицеров несколько, Боже упаси, которые в последствии все из полка вышли. В наш полк пришла еще гарнизона Уральскаго рота с маиором Тихановским и тремя офицерами. Маиор сей служил 1812 год у нас, был доброй человек. После поступили рекруты, и мы к новому 1812 году были сформированы.


olshyl писал(а):
Воспрещение содержателям частных театров принимать на службу артистов императорских театров / Сообщ. Н.В. Дризен // Русская старина, 1898. – Т. 95. - № 8. – С. 434.
Воспрещение содержателям частных театров принимать на
службу артистов императорских театров.

Письмо директора императорских театров А. Нарышкина—Д. А. Гурьеву от 1-го июня 1808 г.

Милостивый государь мой, Дмитрий Александрович! Я имел счастье докладывать государю императору о вреде, который делают дирекции содержатели театров в губерниях, а особливо Казанской—г-н Есипов, подговаривая к себе лучших российских придворных актеров, из которых некоторые, пользуясь сим предлогом и зная, сколько они нужны дирекции, увеличивают безмерно свои требования о прибавке жалованья. Его императорскому величеству угодно было сказать мне, что он даст, через ваше высокопревосходительство, запрещение содержателям театров подговаривать и даже принимать на свои театры актеров, ныне находящихся в службе императорской дирекции. Итак, покорно прошу вас, милостивый гусударь мой, истребовав на оное высочайшее соизволение, написать в сходственность моего донесения к содержателям театров, дабы они не дерзали сманивать и принимать в службу придворных актеров; ветом же смысле доставить на мое имя высочайший рескрипт, с котораго копии я к ним сообщу.

Письмо Д. А. Гурьева—князю А. Б. Куракину от 9-го июня 1808 г.

Милостивый государь мой, князь Алексей Борисович!

Главный директор императорских театров обер-камергер Нарышкин, письмом своим, в копии при сем прилагаемом, отнесся ко мне, дабы я представил его императорскому величеству, что некоторые из содержателей партикулярных театров сманивают к себе лучших русских актеров, при театральной дирекции служащих. Письмо сие имел я счастье поднесть государю императору, и его императорское величество, находя представление г-на обер-камергера Нарышкина основательным, высочайше повелеть мне изволил сообщить вашему сиятельству, дабы вы посредством гражданских губернаторов дали знать всем имеющим партикулярные театры, чтобы они русских актеров, вступивших в службу по императорским театрам в столицах, не принимали на свои театры, без особаго на то дозволения главнаго директора императорских театральных зрелищ.


olshyl писал(а):
А. К. Карпов
Записки полковника Карпова
1805-1809

Я разскажу Вам все, что знаю и надеюсь что Вы уверитесь в правде слов моих. Записки мои более относятся к моей жизни, сюда помещено все то, что во время службы моей я мог заметить приятнаго и какия были со мной неприятности и по тому русския пословицы часто бывают справедливы. «Часто тот, кто кажется лучшим нашим другом бывает жесточайшим неприятелем».
1805 года августа 27 числа назначен я был в числе взрослых для определения по службе, и выступили в поход тогож месяца 29 числа во вторник. Этот поход был первой моей службой из Новгородскаго Военно-Сиротскаго Отделения, во время похода я не записывал, где мы ночевали по деревням а по тому и не помню станции, прибыли в С.-Петербург 6 Сентября тогож года в среду.
По прибытии в С.-Петербург до определения меня в настоящую команду причислили с прочими моими товарищами 8 человеками в Гвардейский Артиллерийский баталион в роту графа Аракчеева, в то время прочия роты сего баталиона были в походе за границею.
15 октября того ж года назначили нас всех в 10 Артиллерийский полк, я поступил в первый баталион в роту маиора Назимова, однако мы еще пробыли причисленнымя по 15 Октября в роте Графа Аракчеева.
Потом отправили нас в назначенныя роты и я прибыл в ту, в которой служил в одном месте почти тринадцать лет. По прибытии в роту я стоял близь Смольнаго монастыря в крайней казарме от Таврическаго дворца.
По прибытии в роту я был определен гонтлингером[i] и как в роте вновь из поступивших солдат мало было знающих грамоте, то меня назначили писать в ротной канцелярии вместо ротнаго писаря, но я очень мало знал ход дел, однако был способнее моего ротнаго камандира потому, что он вовсе не знал оных и никогда не показывал, как что должно было сделать, а когда случалось мне у него спрашивать, то он всегда отвечал: «сделай так как знаешь, и я доверенность своего командира никогда неупотреблял во зло и истинно исполнял все с усердием.

Когда он уверился во мне, что я буду способен ко всей его доверенности, то поручил мне требовать и получать из магазейна провиант и из коммисариата получать по требованию аммуницию на роту, и однако я был все гонтлингером до 1807 года.
10 Артиллийский полк уничтожен и название полков совершенно изчезло, а из онаго полка все роты поступили в разныя бригады и название бригад присвоено Артиллерии 10 Октября 1806 г. и я с именовавшеюся прежнею ротою поступил в С.-Петербургскую резервную Артиллерийскую бригаду при том же командире маиоре Назимове, а бригадным командиром назначен был полковник Творогов, прежде бывший-же шеф 10 полка генерал-маиор Воронов назначен был впоследствие командиром Тульскаго оружейнаго завода.
Перваго января 1807 г. за усердие мое я был произведен из гонтлингеров в бомбардиры, а это самое меня ободрило, я заметил, что начальники на своих подчиненных, когда они исполняют все их приказания в точности, то они о них помнят и, по крайней мере, за добрыя дела хотят быть к ним справедливыми и наградить по возможности. После сделаннаго мне сего маленькаго отличия я продолжал служить со всем усердием и в благодарность представил мой ротный командир меня в фейерверкеры 4 класса. По представлению сему я произведен был 10 апреля 1807 г., в это время я был полный хозяин в роте над всей людской аммуницией, однако при сей доверенности я не сделал никакой подлости, чтобы мог себе присвоить или утаить из экономических вещей, так же и из провианта.
В том же 1807 г. меня представип мой ротный командир в фейерверкеры 3 класса, в который чин произведен я был сентября 13 числа. Во все сие время мы стояли в Петербурге, однако переменили казарму и мы со всей ротой перешли ближе к Смольному монастырю в желтый дом под названием старыя конно-гвардейския казармы, занимали ротою весь второй этаж, низ же сего дома завимался музыкантскою, мастерскими и караульнею, а третий этаж Бригадной канцелярией и аудитора Мелентьева была там квартира, нахождение наше было по 15 августа 1807 г.

15 августа по Высочайшему Повелению выступили мы из С.-Петербурга в Кронштадт, в то время объявлена была с англичанами война, Государь Император Александр I осматривал нашу бригаду Сам в Литейной улице, не доходя Кавалергардских казарм, мы все пять рот проходили мимо Его церемониальным маршем и прошли прямо за Триумфальныя ворота, был у нас отдых за Красным кабачком, но как народ весь был почти из рекрут и неопытен к походам то этот первый переход был столь тягостен, что солдаты оть усталости все не могли дойти до ночлега и мы ночевали не доходя Стрельной в Чухонских деревнях, по утру выступили из оных, проходя через Стрельную Мызу или дворец, Великий Князь Константин смотрел нашу бригаду, и выбрал из нашей роты в конную гвардию[ii] одного человека, оттуда, пройдя Петергоф, прибыли в Раниенбаум и стали по квартирам, я имел здесь приятную для себя квартиру — (после опишу сей случай).
Простоявши на квартирах два дня, когда прибыли туда для перевоза нас в Кронштадт, мы сели на баркасы после обеда 18 августа и поплыли чрез сие маленькое море, а как в то время был изрядной ветер с морской стороны, то нас так укачало, что редкий мог перенести эту качку, чтобы с ним не случилось революции в желудке[iii].

С прибытием в Кронштадт, поставили нас в старыя каменныя казармы с краю от Петербурга во второй флигель. По утру же все роты вышли на работу возить на крепость на себе чугунныя пушки и все сие время находились на работе для вооружения на воде—построенных батарей, цитадели, рызбанка, кегель батарей, новаго рызбанка, новой цитадели и других многих.

Чрез вышесказанную работу народ чрезвычайно изнурился силами по трудности работ, недоставало положеннаго провианта в каждый месяц на 10 или на 8 дней продовольствия; исключая 2 четвериков муки и полутора гарница круп ничего не производилось, приварок покупался из артельных солдатских денег, не более в треть года мог каждый солдат издерживать как по одному рублю 50 коп. — ассигнациями, дороговизна же была чрезвычайна дорога, 9 пудоваго весу куль муки покупали 25 руб. ассигнациями, следовательно можно судить какое солдаты в то время имели содержание к поддержанию своего здоровья пищею, по изъясненным выше издержкам,

Доведенные вышеописанным содержанием до крайности и от трудности работ, возникли болезни так, что из 200 человек людей умирало в месяц в госпиталях по 7 и 8 человек.

Начальство, видя такую смертность, не зная причины оной, — прибыл главный доктор Вилье и с другими медиками изследовать причины. Придя в нашу казарму в вечеру, когда пришли с работ нашли, что болезни были по причине тесноты и оттого что не вымыт был пол. Однако это замечание вышло ложно потому, что когда после приказано было мыть пол два раза в неделю, то болыиых неуменьшалось, а беспрестанно увеличивалось и было несколько такого времени, что, наряжая в караул к денежному ящику трех человек четвертаго ефрейтора, на другия сутки для смены старых караульных не набирали из роты здоровых четырех, а часто оставались без смены старые, пока кто не выздоровеет, в госпиталь же не всех отправили потому, что не было мест для больных, а для того прочие были в ротах в числе слабых.

Я это пишу не для того что бы говорить, что прежде солдатам была лучше и легче служба, а для того что-бы показать, что и прежде было нелучше, а может быть еще и хуже, ежели начальство, назначая такия трудныя работы во время расположения войск в казармах, и назначало бы какую нибудь порцию деньгами или из мяса, никогда бы людей столько не погибало преждевремевно, как это случалось до 1808 г. н умеренная порция освобождала-бы солдата такого от нужды да и алчная смерть неистребляла-бы такого множества людей из войск, ежели-бы заботились об истине и пользе солдата.

До марта месяца 1808 г. продолжалось это несчастье, но в марте положено было каждому солдату, бывшему на работе выдавать на пишу по 5 коп. ассигнациями, на эти деньги покупали горох или другую какую пишу, по сему случаю люди стали несколько поправляться здоровьем и стало уменшаться болышх, летом же вместо пяти коп. стали производить по полуфунту мяса и по чарке водки, такое содержание стало поправлять солдат здоровье, и этим небольшим улучшением совершенно люди поправились, тогда и начальство увидело от сего пользу, а до сего времени многие не имели точнаго образа мыслей и думали, как велит случай, или такое имели о болезнях солдат понятие, как кроты имеют о солнечном свете.

Февраля 21 числа 1808 г. по представлению моего ротнаго командира маиора Назимова я произведен во второй класс фейерверкером, в это время каптенармусом в роте и часто исполнял должность фельдфебеля, хотя и не имел такой нужды в содержании, как простой солдат, однако чувствовал по причине многих занятий величайшее неспокойствие.

В 1808 году в Кронштадте было войск до 60 тысяч, в сухопутных войсках была чрезвычайная смертность и оне собою составили превеликое кладбище, матросы-же напротив имели меньшс умерших по той причине, что их морское содержание, бывши на рейде, гораздо лучше было нежели пехотнаго солдата, а сверх того имели и больше времени и на отдохновение, сухопутныя же войска подобно грешникам в аду безпрестанно были заняты работами учением и караулами.[iv]

В 1808 году наша рота и другяя Штабс-Капитана Геринга в Октябре месяце выступали из Кронштадта в г,. Выборг для содержания караулов. Пройдя Петербург на дороге к Выборгу сошлись мы с 8 баталионами пехоты нашей, бывшей в плену во Франции, Наполеон Император французов,одел наших земляков во французскую форму и мы увидя их полагали, что встретились с пеприятелем. Они тогда шли в Финляндию против шведов.

Придя мы в Выборг, стояли в казармах и занимали караул до 1809 года, но в январе месяце пришел в Выборг транспорт под командою Артиллерии маиора Дитерикса, дорогою от Петербурга делалось неповинование солцат, которые подняли ропот, что это дошло до сведения начальства. Сей транспорт приняли мы в роту для доставления къАбо, но не доходя туда сдали, как лошадей так овес и крупу, сами воротились обратно в Выборг. Однако при отправлении из г. Выборга, пройдя один переход, отправлено было назад в Выборг отморозивших на переходе ноги и руки, кои из них померли а некоторым отрезали ноги, эта была причина бережливости казны потому, что мы в том году неполучали аммуниции, а за оную выдавали за переноску деньгами, шинели-же были самаго негоднаго крестьянскаго сукна ветхия, наше же начальство тому небыло причиною, потому, что это зависело не от его воли, а от правительства.[v]

По возвращении нашем из сей командировки, мы сдали все принятыя вещи сполна и в целости, а придя обратно в Выборг занимали караулы по городу по прежнему. В крепости во время сего ходил в ночное время по часовым неизвестно какой человек, говоря с часовыми нечистым русским языком и раздавал им деньги, так что придя с караулу многие солдаты приносили с собой деньги, рублей по 10 ассигнациями и более, это дошло до начальства, которое и приказало поймать но этот человек продолжал еще ходить и давал всегда деньги, спрашивал имена солдат, однако о других предметах не говорил ни слова, более же всего ходил около трех постовых где находился порох, и нашей роты многие солдаты получили от него деньги, а когда велено было его задержать и представить начальству, после сего стоял на часах ночью наш бомбардир Гур Хотьян, которому он так же хотел дать денег и хотел с ним вступить в разговор, однако сей бомбардир за такое приветствие и за подарок отвесил ему три фуктеля[vi] полосой и хотел его задержать, но он вырвался и соскочил через вал в снег и там спасся.
По слухам как полагали что этот должен быть Шведский шпион, однако ничего о нем не открыто, а может и потому, что полиция была в Выборге весьма слаба.
В половине апреля месяца мы получили повеление выступить из Выборга в Кронштадт, выступили вь самую распутицу, придя в Петербург дневали на Выборгской стороне по квартирам, а от туда пошли прежней дорогой в Кронштадт.
По прибытии в Кронштадт поставили нас в нижней широкой улице по квартирам, а потом отправили в казармы и там стояли целое лето однако ходили по очереди на батареи и занимали северный фарватер. В это лето был в Кронштадте пожар в Богоявленской улице, на котором присутствовал Государь, а войск было, собравше для погашения около 20 тысяч, однако тринадцать лучших домов сгорело, пожар сделался в 12 часов ночи.

По окончании пожара были маневры всем войскам в Кронштадте находимшимся; маневры производились на косе. Другой раз были маневры на батареях и приказано было зажечь брандер, на нашу батарею был оной пущен мы тогда занимали крепость Кроншлот, и из того орудия приказано было выстрелить при котором я находился, я оное наводил и по счастию попал с перваго выстрела стреляя калеными ядрами, брандер загорелся, однако еще в оный сделали по три выстрела Государь это видел и прислано было нам всем бывшим при трех орудиях по 10 руб. ассигнациями, Государь во все сие время стоял на углу от моря в купеческой гавани, тоже самое сделала и штабс-капитана Бегунова рота из купеческой гавани в другой брандер.

В сем году прежний командир маиор Иван Михайлович Назимов сдал роту штабс капитану Герингу и я полагал, что уже для меня милости кончились; я при прежнем командире исправлял должность каптенармуса, фельдфебеля и управлял ротной канцелярией, и лучше сказать имел полное доверие во всем, однако против моего чаяния, я нашел новаго камандира очень хорошо ко мне расположеннаго и с той же доверенностью, с какою был ко мне расположен прежний командир. В октябре месяце мы вышли из Кронштадта в Петербург для содержания караулов, прибыв туда расположились квартирами на Петербургской стороне, мне мой ротный камандир отдал свою квартиру в доме у поручика Зайцева, а сам для себя нанял квартиру в доме плац маиора Подушкина.
В нынешнем году в декабре месяце 16 числа по представлению моего ротнаго камандира капитана Геринга, я утвержден был фельдфебелем и произведен был в I класс[vii].
-------------------------------------------------------------------------------
[i] Гонтлингер (гандлангер) — «подносчик», буквальный перевод с немецкого – «длиннорукий», низший чин в российской артиллерии. После обучения правилам артиллерийской стрельбы гандлангер становился канониром (рядовым). Выдержавший специальный экзамен на грамотность канонир становился бомбардиром (нечто вроде ефрейтора), бомбардир мог быть произведен в унтер-офицерский чин фейерверкера, который делился на 4 класса; высшим унтер-офицерским чином в артиллерии был фейерверкер 1-го класса.
[ii] Возможно, речь идет о конной гвардии в широком смысле этого слова, а конкретно — о недавно сформированном лейб-гвардии уланском полку, шефом которого был великий князь Константин Павлович.
[iii] Стоит обратить внимание на древность сего выражения, — не позднее середины XIX века, когда были записаны эти воспоминания.
[iv] Одновременно с Карповым в Кронштадте служил переведенный за нарушение субординации в гарнизонный полк корнет лейб-гвардии уланского полка Ф.В. Булгарин. В своиз воспоминаний он так описывает этот город:
«Едва ли был город в целом мире скучнее и беднее тогдашнего Кронштадта! Ни один город в Европе не оставил во мне таких сильных впечатлений, как тогдашний Кронштадт. Для меня все в Кронштадт было ощутительнее, чем для другого, потому что я, как аэролит упал из высшей атмосферы общества в этот новый мир. В Кронштадте сосредоточивалась, как в призме, и отражалась полуобразованность чужеземных моряков в их своевольной жизни.
В Кронштадте было только несколько каменных казенных зданий: казармы, штурманское училище, таможня, дома комендантский и главного командира и несколько частных домов близ купеческой гавани. Деревянных красивых домов было также мало. Даже собор и гостиный двор были деревянные, ветхие, некрасивые. Половина города состояла из лачуг, а часть города, называемую Кронштадтскою (примыкающую к Водяным воротам), нельзя было назвать даже деревней. Близ этой части находился деревянный каторжный двор, где содержались уголовные преступники, осужденные на вечную каторжную работу. На улицах было тихо, и каждое утро и вечер тишина прерывалась звуком цепей каторжников, шедших на работу и с работы в военной гавани. Мороз, благодетель России, позволял беспрепятственно прогуливаться по улицам Кронштадта зимою, но весною и осенью грязь в Кронштадтской части и во всех немощеных улицах была по колено. Вид замерзшего моря наводил уныние, а когда поднималась метель, то и городской вал не мог защитить прохожих от порывов морского ветра и облаков снега.

В Кронштадте не было не только книжной лавки или библиотеки для чтения, но даже во всем городе нельзя было достать хорошей писчей бумаги. В гостином дворе продавали только вещи, нужные для оснастки или починки кораблей, и зимою почти все лавки были заперты. Магазинов с предметами роскоши было, кажется, два, но в них продавали товары гостинодворские второго разбора. Все доставлялось из Петербурга, даже съестные припасы хорошего качества. Город был беден до крайности. Купцы, торговавшие с чужими краями, никогда не жили в Кронштадте, а высылали на лето в Кронштадт своих приказчиков. Кронштадт населен был чиновниками морского ведомства и таможенными офицерами флота, двух морских полков и гарнизона, отставными морскими чиновниками, отставными женатыми матросами, мещанами, производившими мелочную торговлю, и тому подобными»
[v] Отметим, что Карпов настойчиво проводит мысль о нерадении о солдатах высшей власти, этот «революционный» настрой заметен на протяжении всех его «Записок».
[vi] Фухтель — удар саблей (в данном случае — артиллерийским тесаком) плашмя по спине. В частности, в кавалерии фухтели заменяли наказание розгами. Что такое «фухтели полосой» — неясно, возможно, «полосой» называли в войсках пехотные и артиллерийские тесаки.
[vii] Т.е., получил должность фельдфебеля и чин фейерверкера 1-го класса.


olshyl писал(а):
Докладная записка д. т. с. Трощинскаго, о скопческом ересиархе Кондратии Селиванове (1802 г.) // Исторический вестник, 1880. – Т. 2. – № 5. – С. 198.
Докладная записка д. т. с. Трощинскаго, о скопческом ересиархе Кондратии Селиванове (1802 г.).

„Содержащийся в Смирительном Цухт-гаузе по высочайшему повелению с 27-го января 1797 года секретный арестант, есть крестьянин князя Кантемира, Орловской губ., села Столбова, Кондратий Селиванов. Лет ему около 70; в малолетстве еще ушел из дому и скитался между раскольниками, между коими набрел на ту секту, что в оскоплении считают спасение. Он сам скопец и других оскоплял в Тамбовской губернии, за что был сужден и в 1774 году, по наказании кнутом, сослан в Сибирь, и с того времени находился в Иркутске, откуда, по доносу какого то ссылочнаго ему неизвестнаго (которой часто приходя уговаривал его назваться императором) будто бы он сие высокое титло себе присвоивал, по высочайшему повелению покойнаго государя императора привезен сюда и лично его величеством спрашиван; по отрицательном же ответе на последнее и по признании в первом, отослан в секретный цухт-гауз, с запрещением ни с кем о сих обстоятельствах не разглагольствовать, под страхом лишения языка. С того времени он тут находится, ведет себя весьма скромно, тихо и набожно; по кротости нрава употребляется даже в надзиратели к беспокойному своему соседу известному Роде. Он взывает к милосердию монаршему — определить его в какой либо богаделенный дом, где бы он остальные дни жизни своей провел в покаянии и теплых к Богу молитвах о долгоденствии царствующаго милосердаго Александра и об отпущении своих прегрешений".

„На бумаге резолюция, рукою же Т р о щ и н с к а г о: „Освободя из нынешняго места, определить в здешнюю богадельню".

Заводовский П. Собственноручное письмо графа П. Завадовскаго графу А. К. Разумовскому. 20 августа 1808 г. / Сообщ. А.Ф. Бычков // Русская старина, 1896. – Т. 88. - № 12. – С. 584.

Собственноручное письмо графа П. Завадовскаго графу А. К. Разумовскому.
20 августа 1808 г. С.-Петербург.

Милостивый государь мой, граф Алексей Кириллович. Просил и еще прошу вашего сиятельства возстановить порядок учения и очистить от негодяев Ярославскую гимназию. Каково же основателю оной, Демидову, видеть таковые плоды от своих благотворений! Я надеюсь, что ваши распоряжения и посланный экзекутором, о чем меня уведомляете, подымут в Ярославле падшее учение. Дай Бог вам также перевести партию Бахуса и своею попечительностию превратить в светило хаос Московскаго университета. Присовокуплю к сим желаниям истинное мое почтение и нелицемерную преданность, с коими пребываю вашего сиятельства покорнейшим слугою. Г. Петр Завадовский.


Лена_Гре писал(а):
olshyl писал(а):
Загряжский М.П.


А мы по большей части вечера сидели в ее диванной с глазу на глаз, только любовались друг другом, не переставали уверять в[о] [в]заимной непоколебимой любви, и запечатлевали поцелуями. Однажды она сидела у меня на коленях, держась левой рукой за шею, а правой под щеку, чтоб крепче целовать, и движением оной ощутительно давала мне знать пламенную страсть ее любви. Я правой держал ее за талию, а левой своевольничал далее и далее. Оба не знали, что делали. Один поцелуй произвел необыкновенное восхищение, какого в мою жизнь еще не бывало. Чувства нежной страсти разлились с головы до пят. Если б на моем месте был такой, которой в юности своей не смотрит на принятое обыкновение, требующее от девицы строгого воздержания, и не думая, в какое поношение ее ввергает, верно б не дождался священного позволения. Она вскочила, села одаль, а я сделался не шевелящимся истуканом, мысленно пеняя себе за излишнюю шалость. Несколько минут сидели молча, не смея взглянуть друг на друга. Я прервал молчание, опять разговор наш возобновился, только совсем в другом тоне, не напоминая о прошедшем, как будто ничего не было предосудительного. Чрез час доложили об ужине. После всегда прихаживали в гостиную, в которой требовалось более чинности, так я не замедлился отправиться домой.
.

Вот и эротика 1800 (или какого?) года...и


Лотта писал(а):
Ну... можно и Баркова вспомнить.... там та-кая эротика.....


Лотта писал(а):
olshyl писал(а):
Гы! Лучше не надо. :oops: :oops: Особо интересующимся писать мне, я знаю где найти в сети. :wink: :oops: :lol:

Это я к тому, что эротика была :wink:

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:17 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006

olshyl писал(а):
И я к тому же. И Гаврила Романович тоже, не обходил стороной, пока не продался Фелице. И не только оне, многие... :wink: :lol:


Лена_Гре писал(а):
olshyl писал(а):
1803 года. Есть и раньше. Когда в Польше воевал, но это за 1795-6. Могу выложить. Кстати, что характерно, как только женился, вся эротика из записок исчезла.

ой давайте! очень задушевно парень пишет


olshyl писал(а):
Гы! Дык, запросто. :wink:
1784 г (приблизительно)
Мне сделалось 17 лет[xvii], но я не мог еще ощутить сего бедственного положения, занимался разными ребяческими играми без всякой цели и намерения.
Остатки от большого имения хотя в меньшем виде и в худом устройстве, но еще была псовая охота, которая прежде состояла из 12 охотников, 36 гончих и до 60-ти борзых; славилась как охотниками, так и собаками во всем околодке, а тут уже было 10 гончих, два мальчика под гончими и человека три охотников. Впрочем, разного звания дворовых людей было еще довольно, и в горнице девок, которые поодиночке рассказывали мне друг про друга любовные пронырства. Камердинер мой в свою очередь не умалчивал сказывать о таких же успехах. Это побудило и меня испробовать. Я отнесся о сем к одной из старших девок, она согласилась удовлетворить мое желание, и так я семнадцати лет познал обыкновенные натуральные действия, свойственные сим летам. Однажды был довольно смешной случай. Я спал возле батюшкиной спальни. Дом был нельзя сказать о двух этажах. Девичья была под спальней батюшкиной, имела два входа, один из спальни, другой со двора. Надворную дверь женщина, живущая возле девичьей, всегда запирала на крючок. Мне вздумалось идти к моей наставнице. Стучаться со двора не хотелось. Батюшка почивал довольно крепко. Я тихонько прошел мимо его. Надо было возле кровати спуститься по лестнице. Лишь прошел ступеньки три, поскользнулся, упал и довольно наделал шуму. Батюшка проснулся, закричал девку, — моя наставница бежит. Он спрашивает, что стучит, она отвечает Медуза (имя дацкой собаки, живущей в горнице). Батюшка удовлетворился сим ответом, а я под именем собаки пошел с моей мастерицей. Пробыв с нею часа два, спокойно возвратился на свое место.


olshyl писал(а):
III. Польская кампания

Поляки заключили мир, и [мы] пошли к Варшаве, стали лагерем у Праги[lxxxiv]. Полковник и штаб-офицеры имели [там] квартеры, а потому и нам позволено было ездить в нее.

Там жил богатой жид Шмуль, имел большой каменной дом на две половины — в одной жил сам, а в другой две хорошенькие его дочери. Одевались в длинные платья, говорили по-французски, играли на фортопияно и пели. Меньшая, лет шестнадцати, при всей белизне имела черные волосы, острые глаза и румянец во всю щеку. Мне пондравилась; казалось, и я ей не противен. Нередко сиживали с глазу на глаз. Она сядет за фортопияно, начнет играть, я возле ее. Скоро разговор заменял игру, и мы в удовольствие друг другу болтаем, что в голову войдет; оба были довольны. Один день она отменно было ко мне ласкова. Я попросил ее что-нибудь спеть. Она заиграла и запела французский роман[с]. Я стал за ней и начал перебирать ее локоны, которые висели на перед чрез белый воротничок на голубом шелков[ом] платье. Перебирал далее; рука моя коснулась до ее груди. Она, продолжая играть, поверня голову, так умильно взглянула на меня, что я из-за стула поцеловал ее в щеку, руку пустил к ней за платье, и вдруг выдернул, почувствовав грудь ее в нечистоте. Это так меня отвратило, что не мог более с ней быть, но чтоб не показать неудовольствия, сказал, что возле нее забыл полковничье приказание быть у него в пять часов, а теперь уже шесть. Поцеловал ее и, подойдя к двери, обернулся. Вижу, что она провожает меня прежалкими глазами, как будто предчувствовала: более меня не увидит. И подлинно, я не имел желания быть с нею. Да вскоре пошли церемониальным маршем чрез Варшаву и стали возле ее лагерем к ней фронтом...
Отпраздновав, чрез несколько дней пошли на квартеры. Нашему полку назначено было воеводство Плоцкое. Я с эскадроном занял местечко Плонск, а брат — местечко Млаву. Меня окружали многие польские помещики, живущие в своих местностях, особенно хорунжий Думбовский, который имел хорошее состояние и давал часто вечеринки, приглашая меня с офицерами. Начнется танцами и подчивание вином, а потом, оставя музыку, поляки начнут пить, а дамы пойдут в свой кружок. Я не любил много пить, всегда как-нибудь иду от них к барыням. Однажды случилось: хорунжина выходит в лакейскую и видит моего вестового. Возвращаясь, говорит: «Какой прекрасный солдат у пана ротмистра». — Это заставило еще двух дам полюбопытствовать. Одна, живущая в доме хорунжины, подняла спор, что нехорош. «Брешет, — говорит, — панья экономка», — сказала хорунжина. Оборотясь ко мне, просит позволение ему войти. Я тотчас пошел и привел его. Вход его сделал веселой шумной разговор. Все напали на спорящую. Хорунжина стала со смехом ее уверять, что она не то чувствует, что говорит и желает его поцеловать, и адресуется ко мне: «Пан ротмистр, велите ему поцеловать ее!» — «Не смею сего приказать, а ежели вы прикажете, то он, верно, поцелует». — Несколько дам ухватили ее за руки, за голову, прислоня к софе, кричали солдату: «Целуй ее!» Я дал знак, он подскочил, поцеловал и ушел. Из этого такой вышел смех!.. Панья экономка представляет, будто сердится, а
другие ее уверяют, что она очень рада и сильнее чмокнула, нежели он. Хорунжий, услыша оный хохот, бежит с бокалом и с бутылкой, кричит: «Виват! За здравие паньи экономки и жолнержа![lxxxv]» — пьет, подает мне, я тоже. Пошел бокал по рукам. С ним опять мужчины разделились. У многих голова была уже довольно наспиртована, то были разные явлении: кто смеялся, кто спорил, а иные дремали — три часа за полночь, то я с офицерами отправился в эскадрон.
Для лучшего продовольствия в квартерах солдатам велено разместить [их] по ближним селениям по удобности некоторые [в]зводы, как эскадронный командир расположит. Близ Плонска жила одна богатая барыня. Селение большое; я отрядил к ней порудчика Колокольцова со взводом. Она приняла его в свой дом, отвела ему две комнаты, каждое утро посылала ему с паняночкой кофей, обедать всегда приглашала с собой. Порудчик, чтобы выиграть доверенность барыни и любовь панянки, употребил все возможное старание. Я приезжаю смотреть [в]звод. Оглядя, прихожу к барыне, спрашиваю, довольна ли квартерованием порудчика и солдат. Она чрезвычайно начала хвалить его приятную веселость и деликатность, также и смиренство солдат. Сим отзывом я крайне был доволен, благодарил порудчика и спокойно поехал. Не прошло двух недель, — получаю от барыни записку; зовет к себе. Приезжаю, спрашиваю порудчика: «Зачем барыня зовет?» — Он признается, что успел в расположении панянки, но барыня, узнав, отослала ее в другую деревню. «За то не принимаю ее кофей, не хожу к ней обедать, ем свою кашицу. Вы знаете моего походного козла? по ночам велю его приводить и драть за уши; он кричит и не дает ей покою. Думаю, она будет жаловаться». — Я пеняю ему, а он просит, чтоб я помог: «Вы меня, ротмистр, осчастливите!» — «Помилуй, неужели нельзя найти другую?» — «Нет ей подобной!» — «Делать нечего, постараюсь», — и пошел к панье. Она, не говоря ни слова о панянке, а про козла слово в слово: порудчик сделался прегрубой, ничем ему не может угодить, обедать к ней не ходит и давно глаз не кажет, и солдаты стали презлые, словом сказать — он точной дьявол, а солдаты как черти. — «Я запрещу, сударыня, вводить козла и виновных солдат накажу; но скажите, панья, отчего такая перемена? Вы его хвалили и всей командой были довольны...»
П[анья]: — Не знаю. Вдруг переменились.
Я: — Извольте быть покойны, этого ничего не будет. Да нельзя ли вам уладить, чтобы все было по-прежнему весело и приятно?
П[анья]: — Я не командир, меня не послушает.
Я: — Правда, сударыня, вы не имеете над ним начальничьего права, но нередко мы бываем в сильнейшем раболепстве у дам, и более им повинуемся, нежели начальству.
Панья засмеялась и переменила разговор. Я отобедал, а пор[удчик] сказался больным, не пошел. Простясь с барынею, захожу к пор[удчику]. Говорю: «Нет успеху. Пожалуйста, оставь своего козла в покое, перестань блажить». — «Хорошо, ротмистр, козла оставлю, а что-нибудь выдумаю». — «Ну, как хочешь; побереги меня и себя».
Не прошло трех дней, опять барыня зовет меня. Еду к поруд[чику]: «Что новенького спроказничал?» — «Ничего, ротмистр, козла не трогаю, а лошадь вводят всякую ночь». — Я выговариваю ему, а он опять просит: «Да постарайтесь, ротмистр, обяжите». — Иду к панье, она жалуется, говорит: «Во всю ночь нет покою: водят лошадь по комнате и она стучит. Думаю, весь пол переломала». — «Я выправлюсь, панья, не прикажу и этого делать, а ежели панье угодно, то поставлю другого офицера, но ежели тот будет более проказничать, что вам за удовольствие?» — Вижу, что она принимает мои слова и не сердится. Стал говорить откровеннее: «За что, — говорю, — вы отнимаете счастье у панянки? Их любовь основана на добродетели», — при сем слове панья улыбнулась. Я, будто не заметил, не переменяя тону: «Может быть, он...»
Она сделала благосклонный вид. Я, целуя у нее ручку, упрашивал возвратить панянку, и так был счастлив — успел в желаемом. Панья дала слово исполнить мою просьбу. С удовольствием возвращаюсь к порудчику, объявляю ему — он запрыгал от восхищения. На третий день пишет: он счастлив, панянка возвращена, и живет как в раю. Немного спустя время еду к ним. Порудчик у барыни, прибегает ко мне, кричит: «Все ладно, пошли к барыне». — Она встречает [с] веселым видом. Я спрашиваю: «Довольны ли вы, панья, теперь своим соседом?» — Она, смеючись, говорит: «Удивляюсь, как вы можете так переменяться. Порудчик опять стал ангелом, а солдаты смирней барашков». — Я не упустил ей напомнить сказанное мною, что женщина из нас все может сделать. Пор[удчик] был любезен и весельчак, рассказывал разные смешные анекдоты, и мы провели время очень весело...

Прихожу опять в Плонск, а как начали поговаривать, что поляки не очень смирны и хотят опять сделать конфедерацию, то взял жида, которому давал в месяц червонец, чтоб он обо всем вокруг происходящем доносил: ежели что я мимо его узнаю, то закатаю палками. И он аккуратно всякое утро приходил и сказывал, у какого пана сбираются поляки и о чем даже толкуют, но как это было в местах, занятых прусскими войсками, следовательно, я о сем и не заботился.

Вдруг он является ко мне, сказывает, что панья Мицкевичева приехала в лавку, хочет меня видеть. — «Ну те к черту! Что мне в ней?» — «Э, пан ротмистр, такая молодая и прекрасная!» — Это побудило меня полюбопытствовать, что такое будет. Одеваюсь, иду в лавку, нахожу прекрасную молодую даму, развертывающею ленты. Спрашиваю у жида: «Есть ли тафта?» — зная, что оная в другой лавке. Жид выходит. Я адресуюсь к панье и по коротких словах прошу ее к себе на квартеру; что ей угодно будет, прикажу принесть, уверяя, что гораздо покойнее ей будет в тепле, нежели на холоду. Она согласилась, и пошли ко мне. Я тотчас велел подать кофею. Тут сказала она, что меня видела входящего с эскадроном в Плонск и в класторе кармолитов[xcvii], с тех пор все искала случаю познакомиться со мной. Скоро дошла речь до любовных объяснениев, дали обещание любить друг друга, пока возможно будет. Подали кофей, и жид принес тафту и ленты. Она сказала, что ей теперь некогда. Жида отправили. А мне — что муж ее завтрашний день едет в другую деревню; чтоб призжал к ней. Проводя ее, я с нетерпением дожидался назначенного время.

На вечер другого дня велел запрячь тройку в сани, отправился к новознакомой. Нахожу порядочной, небольшой, но хорошо меблированной домик. Войдя в залу, вижу ее за работой с живущею у нее панянской лет девятнадцати. Вечер провели в веселых разговорах; поужинали; она повела в назначенную мне горницу. Входим — вижу другие двери. Спрашиваю: «Куда оные?» — Она с некоторой застенчивостью отвечает: «В мою спальню», — и хотела идти, но я, остановя, поцеловал. В другой комнате застучали; она пошла.

Я лег в постель, но мысль о моей соседке не давала покою, а шарканье и стукотня по комнатам приводили в досаду. Мне казалось — очень долго прибирают комнаты. От нетерпения встаю, тихонько подхожу к неплотно затворенной двери. Вижу мою любезную, как на картине лежащую богиню. Держа книжку в руках, небрежно прикрыта тонким одеялом, которое образовало весь ее корпус. Темно-русый локон шевелится на яблочке полуоткрытой груди, которая от тайных вздохов нередко поднималась выше обыкновенного дыхания. Быстрые ее глаза в томном виде чаще взводились вверх, нежели опускались на книжку, и верно она не видала ни одной литеры. В восхищении глядел стремительно; всякое малое ее движение чувствуемо было мною во всех членах, казалась она ангелом; тысячу приятных воображений встречались, заменяя один другого в большом беспорядке, и я как прикованной, не шевелясь, стоял у двери, переводя дыхание, чтоб чем-нибудь ее не потревожить. В другой комнате какой-то шорох заставил меня опомниться и лечь. Скоро тишина
дала знать о спокойствии домашних. Надеваю шлафор, вхожу к ней... Тихонько ахнула и погасила свечку. Остался малинной свет в ланпаде. Бросаюсь к ней, целую; она также, но с некоторою робостью. Ложусь, она нежно обняла, я слышал трепетание ее сердца...
Не нужно упоминать, как прошла ночь. Всякой мужчина в двадцать лет с прекрасной восемнадцатилетнею женщиною, ежели не так чувствительно, по крайней'мере те же имеет удовольствия.

На рассвете, сожалея о короткости ночи и сетуя на время, которое нас не дожидается, надо было расстаться. Расцеловал, пошел в свою комнату и в приятном утомлении лег. Проснулся в десять часов, вспомнил, что надо еще проехать 25 вер[ст], чтоб поспеть к обеду в штаб, поспешно оделся, велел закладывать лошадей. Хозяйку нахожу в той же комнате, в которой вчерась сидела за работой, в лиловом шелковом капоте, в батистовой, прекрасно отделанной кружевом, косыночке, за столиком перед нарядным фарфоровым дежене[xcviii], с своей компаньонкой пьют кофей. Увидя меня, румянец покрыл ее щеки — она еще лучше мне показалась, чем вчерась, — а томные глаза напомнили сильней прошедшее блаженство. Она немножко привстала, я поцеловал руку и сел возле нее.
Время летело. Бронзовые под стеклом часы пробили двенадцать. Я встаю, хочу ехать, она удерживает, чтоб позавтракал. Как не повиноваться этому земному божку? Тотчас прибирают чашки, и на другом столе подают завтрак. Нечувствительно прошло время до двух часов.


olshyl писал(а):
Да уж, каков есть. :wink: Польша, однако... :wink:
...Сижу на своей квартере, гляжу в окно. Подъезжают две дамы. Вышел впустить — думал хорунжина (она бывала у меня), но в какое пришел удивление и восторг, увидя мою любезную! А другая поехала прочь. Спрашиваю, кто такая была с нею? — «Это моя подруга. Мы с ней живем душа в душу и ничего друг от друга не скрываем. Она поехала к Старостине и опять заедет за мною».

Я приказал часовому и людям: кто зайдет, чтоб сказывали, что меня нет дома, а когда приедет барыня, чтоб доложили. Оставшись двое — своя воля — пошли в спальню. Ласки, поцелуи скоро возбудили дальнейшие страсти. Удовлетворя в полной мере своим желаниям, выходим в другую комнату. Я велел подать чаю. Сказывают, что приехала барыня. Я выхожу и прошу ее войти. Она идет: женщина около тридцати, веселая говорунья; скоро познакомились. Она шутила насчет моей любезной, говоря, что она не ошиблась в выборе (при сем слове любезная меня поцеловала), да как-то будет расставаться: «Я что-то слышала от Старостины». — Моя приставала к ней, но она не хотела сказать. Я также не сказывал, чтоб не огорчить и посещение ее не сделать скучным. Напившись чаю, уехали. Не знаю отчего, но уже не так тосковал, как прежде. Сошлись офицеры: «Что-то вы, ротмистр, повеселели. Гости были, знаем, и рады, что вы опять по-прежнему».

На другой день получаем приказ выходить. Занялся распоряжением к выступлению, отправил для занятия квартер и конюшни, написал письмо любезной, изъявя все горести, сказав ей, что еще пробуду сутки в Плонске, и послал с жидом. Приказал непременно привесть ответ, но чтоб делал тайно. Привозит ответ, в котором она описывает все сокрушения, какие только в разлуке с милым быть могут, и дополняет, что более ее убивает: не может меня видеть: муж все узнал, и от старости так ревнив — бранит, шумит, делает всякие неприятности и ни по что от себя не пускает. Прочтя оное, досада и сожаление смешались вместе, и пока вышел, был не свой: все казалось не так.

Дней чрез несколько присылает хорунжий, зовет меня с офицерами на вечеринку. Он жил по эту сторону, в ровном почти расстоянии как к Плонску, так и к Сухочину, то мы отправились к нему. Тут я знакомлюсь с одним пожилых лет поляком, который звал меня к себе, говоря, что его местность от Сухочина не далее 10 вер[ст]. Немного погодя входит прусской капитан с одним офицером гусарского Цорка [?] полку, той самой, которой вступил по выходе моем в местечко Плонск. Порекомендовавшись с хозяйкой, подходит ко мне. Взаимно рекомендуемся. Он спрашивает, являются ли его гусары ко мне? — «Вы видели, я думаю, из данных от меня квитков». — «Да как же ваши ко мне не заезжают?» — «Я не посылаю и не имею на оное повеления». — Он удивился: «Здесь много якубинцов, — (это была французская секта), — надо быть осторожну».

Начались по обыкновению подносить бокалы, заиграла музыка, начали танцевать. Мне досталась незнакомая блондинка: не так хороша, но ловка и весела, так что заставила на это время забыть мою любезную Мицкевичеву; и узнал, что она единственная дочь того поляка, которой меня приглашал. Видел, как пол[я]ки чуждаются прусских офицеров, обходятся с нашими совсем другим манером. Они скоро уехали, а мы остались. Церемония кончилась, начали с барынями резвиться, а с поляками пить. Моим офицерам [было] очень весело....

...Тут простояли несколько дней; велено было возвратиться опять на свои квартеры. Придя в Чеханов, чрез несколько дней еду в Варшаву. Там жил наш офицер, у которого я остановился. Пробыв дни два, хотел ехать — он уговорил остаться до утра. После обеда пошли ходить по горйду. Идем мимо одного дома, он говорит: «Зайдем, тут живут славные девки-красавицы». — «Да с чем зайтить? У меня только двугривенной». — «Ну так пошалберим».
Входим — точно, девки четыре, хорошенькие, разодеты как куклы; ему уже знакомы, а я знакомлюсь. Идут с апельсинами, кличу и на свой двугривенный покупаю десяток. Едим и резвимся. Одна показалась мне лучше продчих, ею и занялся. Офицер им сказал: «Это богатой ротмистр», — то она более начала меня ласкать. — «Хотите видеть мою кровать?» — и пошли в другую небольшую комнату. Кровать с тафтяным занавесом хорошо драпирована, кресла красного дерева и столик. Мы сели на кровать. Она более употребила ласкательств и привела меня в такое положение, что я непременно хотел удовлетворить желание. Лишь спросил ее согласия, она потребовала денег, а как их нет, то я начал требовать апельсин*. — «Я вам пять куплю». — «Да мне мой надобен. Зачем ела?» — прибавя силы, исполнил свое желание. По выходе от них я сказал офицеру, и довольно смеялись. Он говорит, что они меньше трех червонных не берут...

...Придя в Чеханов, подал просьбу в отставку. Прожив несколько время, вспомнил о том поляке, которой у хорунжины приглашал меня к себе, а более о его дочери. Поехал к нему, он встречает меня в зале, входим в гостиную. Приходит его дочь. Извиняется, что должен отлучиться по делам, а хозяйка займется мною. Он скоро воротится и просит, чтоб я остался обедать. Охотно согласился остаться, и более потому, чтоб быть с паняночкой одним. Когда отец ушел, она села за фортепьяно, поиграла немного. Мы завели разговор о бывшей вечеринке у Думбовской и о прусских офицерах. Не видали, как прошло время. Пан пришел и скоро пошли обедать. После я откланялся. Хозяин просил чаще бывать. Подошел к дочери, она с умильным взглядом подала руку. Я поцеловал посильнее обыкновенного, взглянул на лицо — она опустила глаза. На другой день приехал он ко мне, посидел довольно долго. Ласки, оказанные им, дали повод чаще бывать у него. Часто без него просиживал с панночкой по нескольку часов, не смея какого-либо дерзкого предложения и она, находя удовольствие быть со мною, вела себя с крайней осторожностию, не давала поводу сказать что-либо лишнего. Когда я что зболтаю, она с неудовольственным лицом как-нибудь перевернет или заговорит другую материю, но быть вместе оба находили большое удовольствие. Не знаю, какие она имела виды, но я никаких; а скучаю, когда расстаюсь с нею.


Аличе писал(а):
Лена_Гре писал(а):
ну да... был список принудительного :D чтения... - я туда включила10 книг... И сценарная команда все потом сказала спасибо - что столько книг по истории никто никогда не читал...

Я за последние несколько месяцев, кажись, прочитала по истории больше, чем за всю предыдущую жизнь. Изображение

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:25 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение

Аличе писал(а):
Альманах привилегированного Стрелковаго Общества в Карлсбаде [1711-1801 гг. Извлечения] // Русский архив, 1894. – Кн. 2. – Вып. 6. – С. 258-267. – Под загл.: Граф Орлов-Чесменский в Карлсбаде. – Сетевая версия – М. Вознесенский 2006.

ГРАФ ОРЛОВ-ЧЕСМЕНСКИЙ В КАРЛСБАДЕ.

Извлечено из книги: Almanach der privilegirten Schutzen-Gesellschaff in Karlsbad. (Альманах привиллегированнаго Стрелковаго Общества в Карлсбаде. 1-я часть, 1630—1845 г.;—2-я, 1846—1885).

1799.

11 Июня прибыла с лечебными целями в Карлсбад Русская великая княгиня Анна, урожденная герцогиня Кобургская, супруга великаго князя Константина; она прожила здесь 6 недель. Стрелковое Общество устроило парад и, встретив ея у ея дома, приветствовало от имени города. За такое выражение внимания великая княгиня пожаловала 50 дукатов.

16 Июня прибыл сюда в 5-й раз граф Алексей Орлов-Чесменский. Как и прошлые раза, он был радостно встречен стрелками и пожаловал 12 дукатов на устройство стрельбы доступной всем, которая имела место за Пупповой алеей; там для этого поставили много беседок и скамеек. Граф Орлов и другие дворяне принимали участие в стрельбе; особенно же изумили своими меткими выстрелами из пистолета Русский посланник при Берлинском дворе граф Панин и барон Гюнербейн: без промаха попадали они в самыя маленькия мишени, в деревяшки, цветы, кораблики, колеблющиеся на воде.

До стрельбы и после нея стрелки прошли парадным маршем перед домом великой княгини. Во время стрельбы всех угощали пивом.

10 Июля 1799 граф Алексей Орлов-Чесменский опятъ праздновал день тезоименитства его величества Павла I-го. Он дал на устройство праздничной стрелъбы 15 дукатов и сам сказал, чтобы пригласили великую княгиню. 9 Июля поутру стрелки парадно маршировали перед домом великой княгини, а их глава Зейдль принес ей всепокорное приглашение и просил наметить на мишени цель. Затем они отправились на тир, устроенный за аллеей, где были разставлены ради этого случая нарядныя беседки и граф Орлов дал для пользующихся водами большой завтрак в Саксонской зале; на нем присутствовала и великая княгиня. После завтрака она в сопровождении большой свиты и графа Орлова почтила своим посещением стрельбу. Стрелки выстроились шпалерами, и 40 мальчиков и девочек встретили (как и в прошлом году) высоких гостей. Анна Гебхарт обратилась с приветствием к ея высочеству и подала ей букет.

Приближающаяся гроза принудила высоких гостей поскорее возвратиться в Саксонскую залу, где около 5 часов вечера начались танцы. Для народа граф Орлов устроил цирковое представление, а вечером концерт, в котором пела Мамзель Толиани, играл на скрипке гофмейстер, а на роге музыкант из капеллы его сиятельства.

Стрельбу продолжали и 10 Июля поутру. Его сиятельство предложил для некоторых важных особ завтрак в доме «Белый Лев,» затем для всех посетителей вод в верхней зале Пуппа бал с свободным входом для каждаго, а в нижней—большой ужин. Аллея, ведущая к Пупповой зале, была извне и изнутри освещена 6000 ламп, средняя аллея 300 разноцветными фонарями, в конце которой был воздвигнут разноцветный, великолепный храм в 12 локтей вышины и в 10 ширины, для украшения коего употребили 100 локтей холста и очень много атласа, который выглядывал кое-где из под холста. В середине храма между колоннами красовались имена Русскаго Императора и Императрицы, а кругом коронкою все остальныя имена царствующаго дома. Вверху сияло солнце, которое вращалось; потолок многоцветный был по истине чудно сделан. Этот храм возбуждал восхищение во всех, приходивших посмотреть на праздник (Соорудили его столяр Венцль Штор, Франц Кнолль и Каспар Гебхарт).

Стрельба затянулась на 11-е Июля и была окончена лишь к полудню. Господа граф Панин, граф Александр и барон Гюнербейн взбудили и этот раз всеобщее удивление своею необыкновенно верною стрельбою из пистолета.

В 2 часа его сиятельство дал стрелкам обед на 150 приборов, затем представление и бал в зале «Веселаго Дома», а в заключение праздника на Браухаузском лугу сжег фейерверк, нарочно приготовленный для этой цели в Дрездене.

2 Августа 1799, в день рождения Ея Величества Императрицы Российской, граф Орлов пожаловал 15 дукатов на устройства третьяго стрельбища; оно и на этот раз имело место сзади аллеи.

Лучший выстрел по мишени выиграл в честь графини Орловой Иосиф Петер (мишень № 101).

Вечером граф приказал сжечь фейерверк. Так как по Русскому календарю день св. Анны падает на 6 Августа, то стрелки устроили внизу Трехкрестовой горы иллюминацию «Vive Anne d'Orloff». Перед своим отъездом граф пожаловал обществу еще 55 дукатов. Все общество при отъезде графа выстроилось невдалеке от Пражских ворот и провожало своего высокаго покровителя до Бюшау.

1800.

10 Июня 1800 года прибыл в Карлсбад в шестой раз полный генерал граф Орлов-Чесменский; пробыл он лишь до 29 Июня. 12 Июня он был встречен Обществом стрелков, как и прежде, с всем почетом.

В этот день был канун тезоименитства принца Антона. Принц Антон, герцог Саксонский (брат курфюрста Августа Фридриха Саксонскаго). Граф Орлов приказал иллюминировать при громкой музыке на Трехкрестовой горе надпись: «да здравствуют принц Антон и его супруга». Затем он пожаловал Стрелковому Обществу для устроения дворянской стрельбы 15 дукатов. Она состоялась 23 и 24 Июня на лугу за аллеею. Принц Антон и граф Орлов почтили стрельбище своим посещением. Граф Александр и этот раз стрелял прекрасно. Отъезжая граф пожаловал стрелкам 150 имперских гульденов и был, как прежде, при многочисленных благих пожеланиях, провожаем стрелковыми офицерами простыми стрелками и горожанами до Бюшау.

1801.

В 1801 году граф Орлов Чесменский собрался еще раз посетить Карльсбад и заказал уже себе помещение в гостиннице «Три Жаворонка» на площади; но в это время взошел на престол Александр I-й. Граф получил собственноручное приглашение вернуться в Россию. В силу этого приезд в Карлсбад не состоялся. Сие почетное происшествие побудило Стрелковое Общество отправить графу поздравительное послание; в нем выражалась глубокая благодарность и просьба, чтобы его сиятельство и в далекой России благосклонно вспоминал о Карлсбаде и Стрелковом Обществе. На это последовал от графа нижеследующий ответ: «Наиуважаемые господа! Приношу вам лучшую благодарность за ваши добропожелания. С удовольствием буду я вспоминать о том почете, который вы всегда оказывали мне во время моего пребывания в Карлсбаде. Очень жалею, что теперь не буду иметь более удовольствия принимать участие в ваших удовольствиях; но я надеюсь со временем, если по милости Божией буду жив и здоров, снова увеличить число компании почтенных стрелков. Желаю вам благополучия, веселья и новой приятной встречи. Пребываю всегда в полном благорасположении к почтенному Стрелковому Обществу граф Алексей Орлов-Чесменский».

«Р. S. Вашу форму я буду старательно беречь для последующаго могущаго быть употребления».

Как последнюю память от графа Орлова, Общество получило новое знамя. Граф, заметив, что, знамя всемилостивейше пожалованное Стрелковому Обществу в 1732 году императором Карлом VI, от долгаго употребления очень испортилось, заказал в Дрездене новое, вполне похожее на старое, и прислал его 8 Июня 1801 г с графинею Бахметевой *). Оно впервыя было носимо 4 Октября 1801 года в торжественной церковной процессии.

*) Марья Семеновна Бахметева, близкая приятельница графа Алексея Григорьевича. Говорят, сохранились ея письма к нему. Они должны быть любопытны, как все относящееся к этому необыкновенному человеку. П. Б.


Аличе писал(а):
Дюмон П.Э.Л. Дневник Этьена Дюмона об его приезде в Россию в 1803 г. [Излож. и отрывки С. Горяинова // Голос минувшего, 1913. - № 2. – С. 143-164.

Дневник Этьена Дюмона об его приезде в
Poccию в 1803 г.

Свою поездку в Poccию в 1803 г. Дюмон описал в дневнике, хранящемся в Женевской библиотеке (MS. D. 7)—изложение, а местами дословный перевод его, читатель найдет в настоящей статье.

В дневнике отразилась, конечно, личность Дюмона, чувствуется и влияние той родственной и дружеской среды, которая приютила Дюмона в Петербурге. Этим объясняются и главныя отличая дневника Дюмона от записок некоторых других иностранцев. Происходя из семьи изгнанников - гугенотов и воспитанный в городе, где учил Кальвин, Дюмон с молодости проникся правилами строгой нравственности и любовью к правде. Характер его выработался под влиянием матери, женщины замечательно умной, которую он обожал. Дюмон увлекался всем тем, что могло служить к нравственному или умственному преуспеянию человека. Блестящий оратор, он не менее убедительно и ясно умел и письменно излагать свои мысли и, схватывая чужия, передавать и развивать их; благодаря этой способности, он стал сначала сотрудником Мирабо, а позднее Бентама. Под руководством таких знаменитых законоведов, как Ромильи и Бентам, Дюмон из богослова сделался юристом, дополнявшим и обобщавшим учение английскаго политическаго мыслителя.

Обладая положительным и трезвым умом, Дюмон не судил по внешности, углублялся в сущность вещей, и в ней искал объяснения событий. Как строгий кальвинист он находил излишней церковную внешность и потому отвергал обрядовую сторону православной церковной службы и находил, что обрядность в ней заглушала истинное чувство веры. Однако к редкому народу Дю-

1) Письмо Дюмона от 28 октября 1792.

2) Ср. Пыпин. «Русския отношения Бентама». «Вестн: Евр.». 1869 г., № 2, стр. 803—805. Прим. Ред.

мон относится с большим сочувствием, чем к русским. Свой взгляд на Poccию он выработал как по личным наблюдениям, так и по разсказам своих родных, находившихся в России уже много лет. Кроме матери Дюмона, в Петербурге основались три сестры, вышедшия здесь замуж за швейцарцев Дюваля, Адора и Сэгэна. Первый из них, как выше сказано, был ювелиром великокняжескаго двора, и о нем с большой похвалой отзывалась Дюмону императрица Мария Феодоровна, находившая, по его словам, что между Дювалями могут быть только честные люди, так как у них добродетель переходит по наследству. Зять Дюваля Луи Адор был также искусный ювелир, и его произведения хранятся до сей поры в Эрмитаже. Старший сын Дюваля, Яков Давидович, при восшествии на престол Павла Петровича получил звание придворнаго ювелира и чин полковника. Он и два его брата родились в Петербурге, здесь же и поженились. Двое сыновей Якова Давидовича Дюваля были крестниками императрицы Марии Феодоровны. Таким образом три дочери г-жи Дюмон, основавшияся в Петербурге, образовали тесный родственный кружок, в котором семья Дювалей заняла первое место, как по своей многочисленности, так и по своему состоянию и связям. Братья Дюваль были люди образованные, любители искусств. Второй из них, Жанъ Франсуа, обладал замечательным собранием картин, которыя он вывез впоследствии в Женеву. Он был близок с русскими художниками Кипренским и Орловским. Другой Дюваль имел редкое собрание русских монет, которое его потомками принесено в дар городу Женеве.

Из сведений о России, которыя мы находим у Дюмона, многия сходны с теми, которыя сообщаются другими иностранцами, но они отличаются особым характером и направлением. Один из таких иностранцев, Август Коцебу, постоянно высказывает в своих записках, что он говорит одну только правду, что он один был в состоянии, по своим связям и положению, узнать истину о передаваемом им событии, но слова Коцебу часто не оправдываются. Его глубокое презрение к русскому народу заставляет относиться к такому свидетелю с большой осторожностью. Коцебу, собственно говоря, ничем не стесняется; из-за выгоды или по расчету он готов был писать, что угодно. Об этом он даже сам говорит в письме к Гримму, известному корреспонденту императрицы Екатерины II. 13 января 1791 г. Коцебу только что потерял свою жену и искал утешения в честолюбивых замыслах. Ему хотелось получить место советника правления в Риге, в виду чего он просил Гримма о помощи: «Я воображаю иногда,—писал он,—что императрица при настоящих обстоятельствах может нуждаться в отважном человеке, который бы исполнил то или другое поручение, может-быть, скабрезное или даже опасное, а так как никогда не обладаешь большею отвагою, как по совершившейся утрате, то я чувствую себя человеком самым способным на подобное дело 1)». Для Коцебу правды не было: он столь же низко умел льстить Екатерине и Павлу, как и его сыну Александру.

Дюмона занимают предметы более важные: законодательство, судьи, искусство, экономическое положение края и т. п. Дюмон при-

1) «Гос. Арх.». XI, № 1026.

ходит в общение с замечательными людьми того времени и передает в дневнике их мнения, разговоры. Он привык к точному анализу и к логическим выводам; поэтому одно меткое слово, сказанное им, заменяет иногда целыя разсуждения и отчетливо рисует картину. Дюмон разсказывает то, что действительно видел в России; он не прибегает к прикрасам и вместе с тем не сгущает красок; если те же злоупотребления встречались в других государствах, он пишет: «это случается и у нас». Дюмон, в отличие, например, от Коцебу, избегает говорить о себе и о своих чувствах, замечая, что это никого не может интересовать. Ведя свой дневник, он едва ли думал об его опубликовании, а Коцебу писал для публики.

21 апреля нов. ст. 1803 г. Дюмон выехал из Лондона в Грэвзэнд, маленький городок на правом берегу Темзы. Одним из его спутников оказался шотландец Петерсон с семьею. Дюмона заинтересовало то, что они были выписаны русским вельможей в его имение под Москвою в качестве фермеров. По словам Дюмона, этот Петерсон производил очень благоприятное впечатлениен; он стремился к нововведениям в земледелии.

5 мая судно пристало к Эльсинору в Дании. Здесь Дюмон обзавелся паспортом для въезда в Poccию, которым не запасся в Англии, а без паспорта никого в Петербург не пропускали. «К чему паспорт,—разсуждал Дюмон.—Это лишь удостоверение того, что приезжаешь из какого-нибудь балтийскаго порта. Ничего подобнаго не требуют во многих странах, никакого паспорта не спрашивают в Англии. Разве происходит от этого какое-либо неудобство».

16 мая показался Кронштадт. «До входа в гавань, — говорит Дюмон,—подвергаешься первому осмотру», который ограничивается предъявлением паспортов, сообщением имен и фамилий пассажиров, коротким объявлением капитана о составе груза, что сопровождается маленьким подношением в две бутылки джина. По местным правилам при въезде тушится огонь, который не допускается на судах, и судовые повара принуждены стряпать пищу для экипажа на берегу. Гостиницы прокоптели от табачнаго дыма. В самой лучшей из них—Бека можно получить только комнаты с тремя или четырьмя кроватями. Я возвращаюсь спать на судно.

Вторник 5/17 мая. Из прогулки по Кронштадту я убедился, что произведены большия улучшения. При первом моем путешествии, в середине июля 1785 г., улицы не были вымощены; везде стояла грязь по колено; отовсюду неслись смрад и вонь. Действительно, это был самый грязный и самый отвратительный въезд, какой только можно было себе представить. Мне говорили, что иначе и не могло быть, так как местность представляла болото, что почва погружалась по мере того, как ее старались поднимать, что это зловоние происходило под влиянием солнечнаго зноя и что не было никакого способа к устранению подобных неудобств. Император Александр не поверил этим утверждениям, подобающим невежеству и лени. Он приказал, и скоро все с виду изменилось. Вымощено несколько улиц, прорыты канавы для приема и стока вод, засыпаны некоторыя болотистыя места; улицы стали опрятными, и воздух чистым. Дома стали украшаться; некоторые из них окружены садиками, выращиваются цветы и овощи. Дамба, каналы, верфи сооружены прекрасно; батареи св. Яна 1) Кронштадта и вал образуют довольно сильную крепость. Казармы состоят из десяти зданий. Когда я проходил, меня поразили звуки концерта, не столько стройнаго, сколько шумнаго, свидетельствовавшего о своеобразном веселье, которое вовсе не ожидаешь найти в казарме. Мне сказали, что по правилам воинской службы день солдат кончается песнями. Я указываю на это правило, как на предмет, достойный подражания, на пример человечности, вполне соответствующий хорошей политике. Жара слишком велика, чтоб могли быть допущены военныя упражнения, 18 градусов в тени, солнце печет даже там, где свежо.

Я нашел в груде бумаг, на дне моего дорожнаго мешка декларацию прав человека Сьейеса. Я не сохранил о ней никакого воспоминания и прочел ее без предубеждения. В свое время я ею вовсе не восхищался, она даже подвергалась критике в Courrier de Provence; из-за этого вышла неприязненная сцена между Сьейесом и Мирабо. Но как я был далек от мысли найти это произведение столь слабым, столь ничтожным, столь деспотичным и столь глупым, как оно показалось мне теперь! Разве было возможно ослепление таким тусклым, таким туманным светом? Красноречие Руссо может оправдать тех, которые им увлечены; но из того, что это холодная, сухая и ложная метафизика послужила одним из поводов к возбуждению умов во Франции и к их ожесточению, становится именно ясным, что успех дела зависит более от момента и от расположения умов, чем от внутренняго достоинства сочинения.

Так как у меня была рекомендация к г. Воузлеру, агенту английской торговой конторы, то я обедал у него; разговор коснулся царствования Павла. Говорили, что, кто не был свидетелем его, тот не поверит фактам времени его правления, и приводят такие, которые действительно кажутся невозможными. Говорят о

1) Ныне цитадель. Батарея св. Яна выстроена адмиралом Крюйсом.

новом царствовать с чувством счастья, усугубленнаго контрастом.

Выходя, я увидел каторжников, с кандалами на ногах, исполнявших под караулом солдат разныя общественныя работы. Я видел, как некоторые вошли в кабак. Они преспокойно идут выпить со своей стражей и со всяким другим людом. Мне говорили, что в этом классе (русскаго) народа смотрят на судебныя наказания иначе, чем в других странах. Это такия маленькия несчастья, которыя не оставляют следов. Пойманнаго в мошенничестве на рынке полицейский офицер тут же приказывает бить кнутом; на него смотрят, как на школьника, наказаннаго за проделку, при чем наказание не влечет за собой никаких последствий. В среде более образованных классов, как я слышал, не считается предосудительным, чтобы человек самаго дурного поведения, который везде в других странах признавался бы обезчещенным на всю свою жизнь, возвратился через некоторое время в общество, как ни в чем не бывало. Г-жа Сталь высказывала мне свое удивление по поводу того, что в Париже забывались самыя скверныя дела. Она говорила, что ничего не было безнравственнее подобнаго недостатка памяти. Все это может быть преувеличено. Нужны факты; правда, что в Англии человека, учинившаго безчестное деяние, не прощают.

Нужно исполнить несколько церемоний, прежде чем покинуть Кронштадт: утренний визит адмиралу, осмотр паспортов, опрос о личности, о предмете путешествия и пр. Было около ста человек, несколько молодых шотландцев, только что поженившихся и приглашенных сюда на бумагопрядильни или на фермы, которыя думают устроить по английскому образцу. Это подражание императору и способ заслужить его благоволение. Нужно побывать также у коменданта, который подписывает паспорта. На все это уходит день. Вещи, запечатанныя на судне, отсылаются в С.-Петербургскую таможню. Бумажная волокита; инстанции, учрежденныя для взаимнаго контроля, двойное делопроизводство; нет правительства, которое бы требовало так много письма. Мне позволили взять большой мешок с постельным бельем и жестяную коробку и не хотели их осматривать. Лодка, которую мы берем для проезда в Ораниенбаум, имеет 12 гребцов и стоит только три рубля (7 шил. 6 пен.). Гребут весело, поют во время переезда.

Середа 6/18 мая. Гулянье в садах Ораниенбаума; Северная гостиница; нет правильной почтовой гоньбы между Ораниенбаумом и С.-Петербургом, хотя движение по этой дороге очень значительно. Путешественникам приходится ожидать обратных экипажей. Так как их не было, мы вынуждены были потерять сутки и вылисать экипаж, который стоил очень дорого (18 рублей).

Дорога в С.-Петербург от Ораниенбаума очень дурна до Петергофа, далее превосходна и разнообразна. Дачи, поля, сады, вид на Неву вдали, а на горизонте золоченые куполы и высокия башни, предвещающие издали великолепие столицы. Особенно поражают здесь путешественника изящество и изысканный вкус некоторых дач.

III.

Четверг, пятница, суббота, 9/21 мая. Обедал у моего племянника с г. Лебрюн 1) судостроителем, долго работавшим в Константинополe и построившим судно: «Восток» (l'Orient). Это один из самых искусных судостроителей. Немец генерал Клингер 2), воспитатель кадетскаго корпуса, умный человек, но, как мне кажется, слишком увлекающийся своим воображением; он написал несколько философских романов. Он говорил со мною о сочинении Бентама так, что нельзя было не заинтересоваться; я узнал, что в Петербурге продано «Principes» столько же, сколько в Лондоне (около сотни). Вечером был в комедии, театре не столь обширном, какъ Дрюрилэнский театр и не столь элегантном: столбы между ложами мешают зрению и придают зданию вид немного массивный. Давали «Le Philinte» Фабра d'Эглантина (Fabre d'Eglantine 3). Пьеса имела здесь и в Москве больший успех, чем в Париже; довольно хорошо сыграна. Сэнклер подражает Флери 4) в роли Филинта. Ла Рош подражает де Молэ 5) в роли Альцеста; мой старый друг Оффрэн еще очень хорош в роли адвоката, он удивителен для своего возраста. По части силы и жара можно было бы сказать quantum mutatus ab

1) 16 января 1799 приняты российским мииистром Тамарою в русскую службу находящиеся при Оттоманской Порте два мастера корабельной архитектуры французы братья Лебрюн. В 1800 г. имен. пов. 26 марта поручено им строить два фрегата при С.-Петербургском адмиралтействе.

2) Федор Иванович Клингер, Maximilian Friedrich von Klingner, 1753— 1831), немецкий поэт периода «бури и натиска» (автор драм и романов), вступил на русскую службу в 1780 г., в 1800 г. назначен директором перваго кадетскаго корпуса, в начале царствования имп. Александра I и пажескаго, в 1804 г. попечителем дерптскаго учебнаго округа. Как директор, Клингер, был человек суровый, холодный, не внушавший своим воспитанникам любви к себе. Pед.

3) Philippe François Nasaire Fabre d'Eglantine (1750—1794) французский литератор и политический деятель, обезглавленный 5 апреля 1794 г. Его комедия, «Le Philinte ou la suite du misanthrope», в пяти действиях, в стихах была сыграна в Париже в первый раз в 1790 г.

4) Abraham Joseph Bénard dit Fleury, французский актер (1750—1822), участник французской комедии.

5) François René Mole (1734—1802), французский актер, участник французской комедии.

illo, но он еще, обладает такой точностью, такой верностью и чистотой дикции, таким умением произносить последний слог, заменяющим силу, и таким искусством отличить интересное слово для того, чтобы его отчеканить.

Предмет разговора больше спектакль, актеры, актрисы, чем самыя пиесы.

Воскресенье 10/22 мая. — Парад на дворцовой площади гвардии, роскошной части войска. Император верхом проехал перед рядами, после чего гвардия прошла мимо него. Государь пошел во дворец пешком, с одной стороны его сопровождал великий князь Константин, с другой — французский посланник Гедувиль 1).

Неделя в семейном кругу, два дня на Каменном острове. Император там имеет дачу, меблированную элегантно и просто; он предпочитает проводить в ней лето, так как она мало поместительна, в виду чего число придворных, по необходимости, очень ограничено.

Привожу несколько фактов, собранных в обществе, за достоверность которых, мне кажется, я могу ручаться.

Театры в первые годы царствования Екатерины II содержала казна; места в них были даровыми и раздавались разным особам по их чину; давно они уже оплачиваются при входе, но доход с них не покрывает двух третей расхода, так как французские и немецкие актеры стоят дорого и очень многочисленны; а лучшие русские актеры получают самую мизерную плату. Этот расход казны мне кажется полезным не только как средство образования вкуса и распространения некоторых литературных знаний, но еще, как способ приличнаго развлечения большого города и предоставления многим праздным людям предмета для разговора. Я не разследовал, насколько французские идеи, со всем их преувеличением, пустили ростки в этой стране и еще более, как мне сказывали, в Москве. Французская революция была принята со страстью; молодым людям она совсем вскружила голову, права человека стали всеобщим катихизисом; некоторые не стеснялись, даже когда Робеспьер был во главе правительства, выражали свое безграничное удивление и свое сочувствие революции. Мне назвали даже знаменитых вельмож, важных помещиков, проповедывавших эту систему со всеми крайностями. Не следует поэтому удивляться, что Екатерина, в конце своего царствования, забила тревогу, сделалась подозрительною и боязливою и удвоила предосторожности своей тайной полиции. Этим еще объясняется дикое царствование Павла I,

1) Gabriel Marie Joseph Théodore comte de Hédouville (1755—1825), посланник в Спб. с 19 декабря 1801 г. по июль 1804.

который нашел нужным подтянуть все бразды правления и приступил к этому так, как мы видели, в силу своих причуд; он ошибся в средствах, но мне кажется, сообразно всему тому, что я слышал, что в эту эпоху правительство нуждалось в большой бдительности и в проявлении силы. Еще существовали преувеличенныя идеи; как в театре, так и в политикe, в России имеются, как бы сказать, двойныя роли, и подобно тому, как я узнаю в самых почитаемых актерах рабских подражателей Молэ, Флэри и Дюгазон 1) и пр., так точно я убежден, что мнения русских о свободе были подражанием мыслям Мирабо, Пэтиона, Робеспьера и Сьейеса; здесь не образовалась бы школа мыслителей, но школа подражателей (copistes). Я записываю результаты без означения фактов, которые легли в основу этого замечания.

Следует удостовериться в одном факте и разсмотреть его: я имею в виду увеличения цен на большую часть съестных припасов; говорят, за двадцать лет цены утроились, а если сравнить с ценами за 40 лет, то окажется, что в совокупности цена в пять раз выше той, какая была тогда. То же самое и в Москве. Лишь брильянты не стали дороже: они в той же цене, в которой были в половине прошлаго столетия. Это увеличение цен не имело своим последствием пропорциональнаго увеличения платы за труд.

Император Александр сознал необходимость прекратить расточительность, какая была при его отце. Он нашел средства к этому в бережливости. Смета двора, что здесь называется кабинетом, была уменьшена наполовину, и все-таки сберегаются 600.000 руб., тогда как при Павле и даже при Екатерине кабинет был всегда в долгу на один или два миллиона. Я узнал от Г. Виолье 2) об опасениях Лагарпа насчет моего перваго пребывания в России; он всегда думал, что через посредство моих друзей и моего семейства я старался его сместить; подробности его тревог по этому поводу мне напомнили различные разговоры, которые он имел тогда со мною, и в которых он изображал свое положение настоящим адом и заявил мне, что он оставался на месте только потому, что, наделав долгов и не получив жалованья, был в кабале. Я был так далек от цели, которую он предполагал во мне, подобная мысль мне даже так мало приходила в голову, что я был обманут его вымышленными уверениями, и, без сомнения, если бы

1) Jean Henri Gourgand dit Dugazon (1746—1809), французский актер.

2) Gabriel François Viollier, Гаврила Петрович, миниатюрист, секретарь импер. Mapии Феодоровны (1782), директор Екатерининскаго института, умер при Николае I.

Лагарпу случилось умереть и мне бы предложили заменить его, я бы на это не согласился. Виолье мне разсказывал все это с целью уверить меня, что Лагарп с той поры признал, что я прав и что я должен был простить ему все, что его друзья могли выдумать обо мне в то время, когда они смотрели на меня с таким страхом и с такою завистью.

Суббота 15/27 мая.—Справлялся праздник в память основания Петербурга. Лондон и Париж ознаменовали бы торжество целым рядом стихов, од, посланий, драматических произведений и пр. Здесь ничего. Все войска были вызваны; двор отправился торжественной процессией в Исакиевский собор, оттуда пешком в Сенат. Эта процессия отнюдь не представляла собою чего-либо величаваго или замечательнаго. При входе процессии в церковь последовали громкие пушечные выстрелы с канонерок, с крепости и съ адмиралтейства. Замечательным и характерным в этом празднике был большой линейный корабль, вооруженный 104 пушками и поставленный на Неве почти против памятника Петру I; на него со справедливою гордостью подняли маленькую шлюпку, первую из построенных в Петербурге и притом руками его основателя. Этот контраст поражал своим величием и говорил воображению; он один означал успехи России в морском деле. Эта идея при всей своей простоте показалась мне восхитительной. В шлюпке находились четыре старика, из которых каждому было более 100 лет; из них один видел, как было положено основание этому городу, считающемуся теперь первым в Европе. Двор расположился на балконах Сената под балдахином, который вовсе не отличался роскошью. Император подъехал верхом к памятнику Петра I, и все войска прошли, салютуя своими знаменами основателю империи. Статуя Петра I никогда не представлялась мне столь прекрасной, столь крупной и столь величественной, как в этом окружении безчисленным народом, которым Петр как будто повелевал. Мне казалось, что я видел ее в первый раз; все вокруг придавало ей новый блеск. Эта величавая поза, этот благородный порыв коня, который как будто с презрением возвышается над землею, эта приподнятая рука, этот императорский скипетр, эта гордая и высокомерная голова,—все это производило еще большее впечатление под влиянием того, что происходило вокруг, всего окружающего,—судов, общественных зданий, многочисленнаго народа и цветущей торговли.

Следует особенно заметить, что полиция действовала самым умеренным образом; в предыдущия царствования она щедро награждала палочными ударами направо и налево; было даже опасно находиться в толпе, так быстро и неосмотрительно полиция производила расправу. Новый император завел другие порядки; внезапныя экзекуции стали в высшей степени редки, полиция держит еще в руках палку, которая может быть нужна только для виду. Из того, что народ не злоупотребляет этим смягчением строгости, видно, что оно вполне оправдывается. Я не нашел его ни свирепым, ни грубым, хотя я вмешался в толпу; она была изумительно многолюдна вечером, когда зажглась иллюминация. Было, может-быть, менее безпорядка и суматохи, чем в других больших городах при подобных случаях, наверно, менее, чем в Лондоне. Так как была принята благоразумная меpa—не раздавали даром водки, то я заметил очень немного пьяных. Самый большой безпорядок производили кареты, особенно те, которыя запряжены в шесть лошадей; их следовало бы вовсе запретить. Набережная была ими запружена, и я удивляюсь, что не было слышно о большем числе несчастных случаев. Иллюминация судов и особенно шлюпки Петра I производила красивый эффект, а также иллюминация адмиралтейства и крепости; вдали в старом Петербурге деревянный домик, в котором жил Петр I и который бережно хранят, был освещен ярче всего. Иллюминация летняго сада была слаба. Английский посол отличился, выставив большое солнце, в котором были транспаранты, один с английским гербом, а другой с памятником Петра I с буквою А, означавшею инициал императора, и девизом: «in saecula saeculorum». Ливень в самую полночь потушил иллюминацию.

Утром я разговаривал целый час с придворным банкиром Ралем 1), немецким купцом, очень уважаемым за его способности и честность. Я услышал разсказ о голландском интригане Вут (Woote) 2), котораго я знал в Лондоне и который в начале царствования Павла пользовался кредитом. Доход с таможен приблизительно в восемь или девять миллионов; наибольший доход получается в С.-Петербурге. Следовало бы, говорят, изменить тарифы ввоза и вывоза. Частныя лица терпят притеснения без пользы для казны. Одному купцу Ксантину придется пожертвовать десятью тысячами рублей для примирения с тем, который донес на него; последний, подавши жалобу, отказался от нея и сказал, что ошибся. Сделки такого рода обыкновенны. Контрабандный ввоз достигает значительных размеров. Сухопутныя таможни приносят мало дохода. Там, где

1) Александр Раль возведен был императором Павлом в 1800 г. в баронское достоинство.

2) Генерал-прокурор князь Куракин представил в начале 1798 г. проект изменения финансовой системы, поддержанный Вутом, комиссионером голландских банкиров. Государственному канцлеру князю Безбородко пришлось доказывать всю опасность этого проекта и выдержать прения с Вутом пред императором и императрицей.

окажется честный таможенный чиновник, оне ничего не приносят; торговля выбирает другой путь и часто случается, что такого чиновника прогоняют, как мошенника, потому что он совестливее своих собратьев. Является подозрение, что он кладет в карман то, чего в действительности не получает. Преемник, ставший на его место, входит в сделку с иностранными купцами и вновь привлекает торговлю к этому пункту. Про него говорят, что он добросовестнее своего предместника, тогда как в действительности совершенно обратное. Но где не встречается подобных злоупотреблений? То же самое и у нас. Питт почти уничтожил контрабанду чая и увеличил доход с этого продукта, уменьшив пошлину на него.

Государственных доходов взимается около ста миллионов. Бумажных денег выпущено приблизительно на 200 миллионов. Эта сумма кажется очень незначительной. Половина этих бумажек находится в пути по почте: если нужно произвести платеж в провинции, то приходится пересылать деньги в бумажках, которыя возвращаются в С.-Петербург при обратном платеже. Выдача векселей ограничивается торговлей между Москвой и Петербургом. Поэтому часто ощущается недостаток в бумажных деньгах. Однако заботятся об сокращении их количества, на что употребляются суммы, вносимыя в государственный банк, учрежденный Павлом; банк выдает помещикам под залог их имений ссуды из пяти процентов, признанных законными. Многие из этих заемщиков не выполнили своих обязательств по уплате ссуд, которыя были выданы на определенные сроки для постепеннаго погашения; за невзносом платежей заложенныя земли были проданы для покрытия казеннаго долга.

Говорят, что задолженность русскаго дворянства вообще очень значительна; при больших доходах нет порядка, нет экономии; управляющие богатеют самым безчестным образом и притесняют крепостных. За исключением роскоши и безпечности, одна из причин разорения всех дворян, или, по крайней мере, упадка их состояния, заключается в том, что они не посещают своих имений. Владения их огромны, и владельцы их не знают; часть лета они живут в одной деревне и не выежают из нея. Если бы они пожелали заняться земледелием и вникнуть в вопрос о доходности своих владений, они могли бы через несколько лет увеличить ее в пять и десять раз, улучшая участь своих крепостных. Ничего нет легче, как получить из имения восемнадцать процентов на свой капитал; это было бы выгодно иностранцам, но им не дозволено приобретать землю в собственность, и это объясняется, надо полагать, тем, что покупают не земли, а людей, души. Покупают сотню крестьян, тысячу, десять тысяч; никогда не обозначается количество десятин, количество земли не служит мерилом ценности. По довольно гадательному подсчету Павел пожаловал, надо полагать, по крайней мере, 800.000 душ крестьян 1). Это очень прискорбная для них перемена состояния, так как участь государственных крестьян болеe обезпечена и не столь жестока. В России первым делом следовало объявить государственную собственность неотчуждаемой; мне сказали, что императрица так и сделала 2) и что она раздавала крестьян лишь в покоренных областях 3). Я хорошо знаю, что указ одного императора может быть отменен другим государем, но все-таки была бы наложена узда, а нарушениe такого закона было бы так непопулярно, что новый государь два раза подумал бы ранее, чем решился бы его нарушить.

Вторник 21 мая (2 июня). Я провел часть утра с Г. фон Розенкампфом 4), лифляндцем, бывшим судьей в Риге в течение пятнадцати лет.

Он мне обещал очерк гражданскаго и уголовнаго судопроизводства в России. Разговор с ним был для меня интересен. Должность судьи ему надоела, и он получил от императора Александра пенсию в 2000 руб., с обязанностью заняться законодательными работами по составлению русскаго кодекса. Он редак-

1) В действительности около 600.000 д. обоего пола, в том числе более половины дворцовых крестьян. См. В. Семевский. «Пожалование населенных имений при имп. Павле». «Русск. Мысль», 1882 г., № 12. Ред.

2) Это неверно. Ред.

3) Всего при имп. Екатерине II было пожаловано около 850.000 душ обоего пола. Пожалования производились в громадных количествах в областях, присоединенных от Польши, но также и в других частях России. См. В. Семевский. «Пожалования населенных имений в царствование Екатерины II». «Журнал для всех», 1906 г., №№ 1 и 2. Ред.

4) Барон Густав Андреевич Розенкампф (1764—1832) окончил курс Лейпцигскаго университета. У него были сведения теоретическия, но (по свидетельству некоторых современников) ни Poccии, ни русскаго языка он не знал. По окончании университета и по приезде в 1786 г. в С.-Петербург он был причислен к коллегии иностранных дел, но вскоре возвратился в Лифляндию и стал служить там по дворянским выборам, занимаясь в то же время в звании адвоката частными делами. В комисcию составления законов при министерстве юстиции он вошел по рекомендации своего товарища по Лейпцигскому университету, сенатора Козодавлева; Розенкампф в 1803 г. был выписан в С.-Петербург и представлен товарищем министра Ник. Ник. Новосильцевым государю, который поручил ему составить план предполагаемой работы. Последствием представленнаго им проекта было учреждение в ведомстве министра юстиции кн. Лопухина под непосредственным руководством Новосильцева десятой комиссии составления законов, в которой сам Розенкампф получил место главнаго секретаря и перваго референдария Бар. М. А. Корф. «Жизнь гр. Сперанскаго», ч. I, стр. 146; П. Майков. «Барон Г. А. Розенкампф». «Русск. Стар.», 1904 г., №№ 10 и 11; П. Майков, «Второе Отдиление Соб. Е. В. Канцелярии». Спб. 1906.

тирует указы, распределяет их, отделяет те, которые являются повторением. Он думает ввести в законодательство некоторыя общия начала, и эта работа подвергается обсуждению комиссии и послужит, может-быть, основанием кодекса имп. Александра наподобие кодекса короля Фридриха. Я не сумел бы еще сказать, способен ли этот работник исполнить столь великий труд. Он прочел самыя лучшия книги; он, наверно, знает более русских законоведов. Это жалкие прокуроры, заслуживающие только презрения по своей низости. Но, мне кажется, в его голове несколько смешались старыя понятия римскаго права с новыми философскими началами. Он с удивлением говорит о моем издании Бентама, однако из предисловия, им изложеннаго, которое он мне передал, не видно, чтоб он много воспользовался Бентамом. Он не смеет держаться, при распределении законов классификации, которую он признает заслуживающею одобрения, он боится, чтобы завистники и невежды не посмотрели на него, как на подражателя. Он хотел бы выслужиться оригинальностью и пожертвовать успехом дела в пользу своего личнаго самолюбия 1). Здесь повторяется то же, что и вездe. Редакторы гражданскаго кодекса во Франции поступили точно так же. Я удивляюсь, как многиe говорят о моем издании Бентама. Его продали здесь столько же, сколько в Лондоне, и даже более, около сотни в шесть месяцев, и книгопродавцы возобновляют запас. Они еще продадут сотню между С.-Петербургом и Москвою. Бува 2) один из моих соотечественников. Он поселился здесь четыре года тому назад и делает хорошия дела. Его магазин походит, по роду книг, на книжныя лавки в Палэ-Рояле. Французские классики идут хорошо, книг из словесности греческой и латинской вовсе нет; оне не имеют сбыта. Английский язык, а равно и немецкий довольно распространены.

Середа 22 мая (3 июня). Я обедал у моего стараго приятеля доктора Грифа 3), врача Павла, который доверялся только ему и который, по излечении от гриппа, подарил ему дом, оцененный ныне в 80000 руб. Благоволение к нему не прекратилось и впоследствии. Он продолжал пользоваться прежним званием и исполнять свои обязанности, но есть другой врач, которому больше доверяют.

Четверг 23 мая (ст. стиль).

Я обедал во дворце Новосильцева, он провел три года в Англии. Это человек образованный и, судя по наружности, с ха-

1) Ср. отзыв Дюмона о Розенкампфе в письме к Ромильи в июне 1803 г. Пыпин. «Русския отношения Бентама», «Вестн. Евр.», 1869 г., № 2, стр. 805—806. Прим. Ред.

2) Владелец книжной лавки на Невском проспекте.

3) Яков Яковлевич Гриф (Grieve), лейб-медик (род. 1745 г.).

рактером, а по разговору с здравыми мыслями и желанием общаго блага. Он—доверенное лицо императора, президент Академии Наук и статс-секретарь. Говорят, что все подготовляется у него. Он жалуется на то, что ему недостает времени на чтение, но он успел прочесть начала гражданскаго и уголовнаго законодательства 1). Он сделал мне очень лестный прием. Я видел его раз в Лондоне. На этом обеде был поляк князь Адам Чарторыский 2) и молодой граф Строганов, первый, по новой организации министерства, товарищ министра иностранных дел, а второй товарищ министра внутренних дел, по звании они помощники министров, но в действительности близки к императору и пользуются наибольшим влиянием. Эти приближенные императора весьма замечательны по своему простому, искреннему обхождению: никакой важности, никакого покровительственнаго вида, вежливость, учтивое обращение, оживленный разговор по интересным вопросам,—о новом плане народнаго образования и пр. Я им сказал о трудности иметь хороших учителей. Приглашают их со всех сторон и делают им выгодныя предложения.

Князь Адам Чарторыский воспитывался неким Льюлье (Lhulier) из Женевы, профессором математики в этом городе. Графа Строганова воспитывал Г. Ромм, который был преподавателем химии в Париже. Строганов провел два года в Женеве, где кончил свое воспитание 3). С первым я познакомился в Бовуде у лорда Лансдауна, а со вторым—в Женеве. Я встретился с ними, как со знакомыми, и очень приятно провел четыре часа. Эти господа очень хорошо знают книгу Адама Смита «Богатство народов», которая мало-по-малу делается классическим сочинением. Присутствовал польский епископ, имени котораго не помню 4), начальник одного из новых университетов. Он не любит иезуитов. С того времени, как Павел возстановил их орден в России 5), они имеют многих завистников. Их генерал Грубер 6) свободно входил к нему, сумел доставить большой кредит своему ордену и потерял его по неосторожности. Он по-

1) Бентама.

2) Князь Адам Георгий Чарторыский (1770—1856).

3) Граф Пав. Александ. Строганов приехал в Женеву вместе с Роммом в ноябре 1787 г., вращался в обществе натуралиста Соссюра и пастора Вернэ, посещал лекции химии Пенгри (Pingri), физика Пинтэ и виделся с самим Лафатером. Они провели 20 месяцев в Швейцарии и в первых месяцах 1789 г. перебрались в Париж. Вел. Кн. Николай Михайлович. «Граф П. А. Строганов», I, 58—61.

4) Станислав Сестренцевич-Богуш, могилевский римско-католический митрополит (1731—1826).

5) Доступ иезуитам в Белоруссию был разрешен Екатериною II. Ред.

6) Габриэль Грубер (1738—1805).

просил у императора разрешения вести пропаганду между русскими. От него сразу отвернулись, и он не был более принят 1). Я слышал, что иезуит Грубер, тогда проживавший в Могилеве, самый замечательный человек в своем ордене, содействовал тому, что посольство лорда Макартнея 2) потерпело неудачу. При первом известии об этом проекте он написал императрице Екатерине, что имеет сношения с иезуитами Пекина и что если Ея Величество желала бы передать приказания, он сумеет их переслать. Приняли его услуги, и он предупредил своих коллег, которые употребили все свое влияние, чтобы провести англичан и представить их честолюбцами, которые всегда готовятся совершить захват там, где они устраивают торговыя конторы. У иезуитов имеется даровая школа в Петербурге, где они преподают между прочим латинский язык.

Пятница 24 мая (5 июня). Для себя одного я нанял шлюпку с целью поездки на Каменный остров; я сторговался, начертив цифры на песке, за 90 коп. Переезд продолжается приблизительно час времени.

Я нахожу, что наружный вид новаго города, где все напоминает о недавнем основании, где еще видны во многих местах несовершенства недоконченнаго плана, где все кажется новым, действует на воображение и поражает его столь же сильно, как развалины и древние памятники. Я могу им предаться без печали; я вижу, как рука человека осушает болота, украшает пустыни, устраивает важный центр для обмена и сообщений между цивилизованной Европой и необразованной Poccиeй,—и это недавнее происхождение, это детство большой и блестящей столицы, эти свежие следы работы основателя, которые я нахожу везде, заставляют меня еще сильнее ощущать удовольствие от великолепия города.

IV.

Я отмечу несколько случаев из царствования последняго императора. Каждый что-нибудь да передает,—это обычный предмет разговора. Mногие разсказы повторяются; из тех, которые оказываются однородными, надо выбирать что-либо, являющееся характерным. Необходимо еще отнестись с недоверием к преувеличениям и к злобе и отличить хорошее от дурного, так как же-

1) Ср. Морошкин. «Иезуиты в России». Ч. II. Спб. 1870 г. Стр. 3—5. Ред.

2) Граф Георгий Макартней (1737—1806) английский дипломат; в 1792 г. он был в Пекине в качестве английскаго посла. С. Г. Донесения Макартнея из России см. в «Сборн. Истор. Общ.» т. XII. Изложение его книги «An account of Russia» (L. 1768) см. в статье Н. А. Белозерской «Россия в шестидесятых годах прощлаго века». «Рус. Стар.» 1887 г., т. 55. Ред.

стоков царствование произвело все-таки нечто полезное, а в особенности в двух отношениях, на что мне указал заслуживший мое довеpиe наблюдатель: 1) в войсках введены лучшая дисциплина и лучшая выправка солдат, а между офицерами—большее усердие, 2) в гражданском ведомстве правосудие стало менее подкупным, судьи, которых император при малейшем подозрении строго преоследовал, боялись возбуждать его гнев, и вообще во всех департаментах чиновники исправнее исполняли свои обязанности.

Каждый старался держаться на своем посту безупречно из боязни, чтоб правда не дошла случайно до императора и не возбудила его гнева. При Екатерине II было допущено слишком много послаблений и мягкости; слишком часто закрывали глаза на злоупотребления. Таким образом требовалась некоторая строгость, но, к несчастью, деспотизм портит даже то добро, которое он может сделать, если только им не руководит высший просвещенный разум. Я был бы готов простить преемнику Екатерины, немому свидетелю, в течение многих лет, распущенности при исполнении всех обязанностей, то, что он подтянул бразды правления, но его правосудие походило на суд кадий: он не выслушивал, не обсуждал и не хотел ничего знать о предосторожностях, которыя требовалось принять прежде, чем наказывать. Вообще, однако, его намерение клонилось к защите народа, к установлению справедливости и предупреждению всяких действий, имевших целию угнетение слабых. Он принес бы громадную пользу государству, если бы его идеи не были так мелочны и если бы к узкому кругозору не примешивались бурныя страсти.

Французская революция, напугавшая уже Екатерину и придавшая последним годам ея царствования характер более строгий и крутой вследствие усиления полицейскаго надзора и проявления власти, произвела болee сильное впечатление на безпокойный и подозрительный ум Павла. Этим объясняется его наклонность подозревать всех, пользоваться системой шпионства, ссылать в сибирския пустыни, выслушивать доносчиков; отсюда происходит это детски ревнивое требование внешних знаков покорности, подобострастия относительно его особы и всей царской фамилии, эти повеления, чтобы издали останавливались на улицах при его появлении, выходили из экипажей среди грязи, чтобы держались перед ним с непокрытой головой в холод и мороз или под палящими лучами солнца, эти кары, налагаемыя им за малейшее упущение в соблюдении этого тягостнаго распорядка, кары несоответствовавшия проступкам. Такого рода анекдоты слышатся везде и везде повторяются в том же виде.

Ничего не было опаснее, как разсеянность на улице. Павел гулял один или в сопровождении одного спутника, и два раза в день, утром и вечером. Его прогулка, тревожная и страшная по последствиям, продолжалась два или три часа, он сам производил осмотр, наблюдал за всеми нарушениями его воли, за шляпами, за галстуками, прическою волос, платьями, и всех замеченных им в неисправности или в упущениях задерживал; отправлял под караул, спрашивал, как их фамилия, где живут, ничего не забывал, а если кто успевал укрыться от него, то давал полицейским столь точныя показания, что можно было быть уверенным в том, что провинившийся будет разыскан. Каждый разсказывает с торжеством о том, как чудесно спасся от беды. Англичанин, одетый в запрещенную шляпу, внезапно встретился с императором на перекрестке улицы, верхом на превосходном коне. Надеясь на его быстроту, он ускакал, преследуемый самим императором, который, утомившись от бешеной езды, приказал двум казакам продолжать преследование. Англичанин, под влиянием страха, сознавая насколько опрометчиво действовал, при чем подвергал, может-быть, опасности свою жизнь, скрылся так удачно, что никому не было известно, куда он делся. Последовали публикации указов, угрозы наказанием, обещания наград за донос о всаднике, который должен был укрыться где-нибудь на таком - то коне взмыленном, издыхавшем и спаленном. Надо полагать, что англичанин бросился во двор дома, принадлежавшаго другу; достоверно то, что измены не было и что деспотизм не добился доносчика.

Взаимно друг друга предупреждали на улицах, делали друг другу знаки, все останавливались неподвижно на месте, на котором находились, когда показывался император, и можно было подумать, что эта предосторожность имела своею целью предупредить сборище толпы вокруг него. Это было следствием страха; не разрешали собраний: необходимо было получить дозволение на танцевальный или другой увеселительный вечер, и полиция входила в дома, где замечала сильное освещение,—признак сборища. Павлу часто приходилось, при виде дам, бросаться к их карете, подходить самому к дверцам и вежливо предлагать им не выходить из экипажа. Его вежливость составляла страшный контраст с его приказаниями. Казалось, что он их давал, чтобы иметь удовольствие отменять в виде особых исключений. У тех, которые не подчинялись этому требованию, задерживали лошадей и отводили их в полицию, где наказывали кучера; сами господа часто подвергались арестам в полицейском доме на три или четыре дня, и им приходилось много тратиться на мелкия издержки.

Важный вопрос о шляпах, прическах и галстуках ознаменовал начало царствования. Сперва не верили, чтобы каприз исходил от императора. Его приписывали полиции, старались избавиться от исполнения этого требования, но когда увидали, что разставлены офицеры, что круглыя шляпы велено рубить саблями и рвать, что людей подвергали побоям, что аресты увеличивались, нужно было подчиниться. Желание сопротивляться выразилось в маленьких обходах; надевали, например, кокарды; указы участились, и, наконец, все подчинилось. Стали носить обыкновенную прическу, пудру, косичку, бросили носить фраки и модные сапоги; дамский туалет принял такой же однообразный вид, как мужской. Сперва эти распоряжения вызывали только смех, так как за ними не следовали строгости; но, переходя от одного каприза к другому, император стал усердствовать на этом поприще; он начал прислушиваться к доносам, и с тех пор все затрепетало, так как за подозрением немедленно следовала ссылка, приказание уезжать приходило во всякое время, как среди ночи, так и среди дня. Карета ждала у ворот; еле-еле вам давали минуту на извещение приятеля и кое-какия необходимыя распоряжения. Павел не проливал крови; что касается тайных казней, то существовало более подозрений, чем доказательств; в его характере не было обыкновения утаивать свои действия.

Я не люблю останавливаться на мелочах. Их в изобилии можно найти в книге полковника Массона , Коцебу и в других местах.

Я замечаю, что довольно часто относятся с презрением к анекдотам полковника Массона 1) о царствованиях Екатерины и Павла I. Много лжи, невежества и пристрастия. Другие же говорили мне противное.

) Masson. Mémoires secrets sur la Russie et particulièrement sur la fin du règne de Catherine II et le commencement de celui de Paul I. Vol 1—3. P-an VIII—X (1800 — 1802). Kotzebue. Das merkwurdigste Jahr meines Lebens. Berlin. 2. Theile. 1801 (перевод см. в прилож. к «Древн. и Нов. России». 1879 г.)


С. Горяинов

http://mikv1.narod.ru/text/Dumon_GM13N2.htm

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:27 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение, часть третья


Аличе писал(а):
Извлечение из журналов гг. старшин Московского английского клуба со дня открытия оного, то есть с 1802-го года, обстоятельств почему либо достопамятных / Публ. и предисл. П.И. Бартенева // Русский архив, 1889. – Кн. 2. – Вып. 5. – С. 85-98. – Под загл.: К истории московского английского клуба. – Интернет-версия – И. Ремизова 2006.

Извлечение из журналов гг. старшин Московскаго Английскаго Клуба со дня открытия онаго, то есть с 1802-го года, обстоятельств почему либо достопамятных.

1802-го г. Июля 12-го открыт Московский Английский клуб при 400-х записавшихся гг. членах в нанятом по условию доме, принадлежащем малолетным князьям Гагариным ¹) за 6000 рублей в год.

Июля 24-го дня, по балотированию, к 400-м прибавлено еще 100 человек. При балотированию сих членов не избраны: Иван Яковлевич Сокарев, Иван Андреевич Барнашев.

Декабря 20-го дня, по балотированию, к 500-м прибавлено еще 100 человек. При сем не избраны: Маркел Демидович Мещанинов, Алексей Иванович Яковлев (по предложению за подписанием 56 членов вновь балотирован и избран 1807-го года), Петр Стогов, Сила Сандунов.

Исключен из общества, по балотированию, доктор Галлиндей, за разглашение во многих домах, что он имеет сомнение как в целости кассы, так и в верности счетов, вверенных одному из господ старшин князь Дмитрию Евсеевичу Цицианову ²), чего однакоже по свидетельствовании всеми старшинами не найдено.

1803 г. платилось за обед 1 рубль, за ужин 75 коп. Были выписываемы клубом газеты: С.-Петербургския 16 р., Московския 9 р., Коммерческия Ведомости 8 р., Сенатския объявления С.-Петербургския 14 р., Московския 8 р., Новости Русской литературы 6 р., Вестник Европы 12 р., Патриот, журнал воспитания 10 р., Политический журнал 6 р. Всего на 89 рублей. Иностранных на 709 рублей.

1805 г. балотировано предложение г-на Приклонскаго о допущении быть посетителями клуба без всякаго ограничения, как в обряде постановлено. Балов белых 17, черных 61.

¹) Ныне Екатерининская больница, за Страстным монастырем. П. Б.

²) Известный выдумщик и острослов, котораго анекдоты записаны А. С. Пушкиным. Это был родной дядя братьев Россети и А. О. Смирновой. Будучи очень щедрым и гостеприимным человеком, он весь прожился, и его на старости лет содер­жала его прислуга. Он преспокойно уверял своих собеседников, что в Грузии очень выгодно иметь суконную фабрику, так как нет надобности красить пряжу: овцы родятся разноцветныя и при захождении солнца стада этих цветных овец представляют собою прелестную картину. Когда племянники просили у него денег купить дождевые зонтики, он советовал им следовать его примеру; в моей молодости, говорил он, зонтик был мне только лишнею обузою, и я умел пробираться между каплями дождя так прекрасно, что никогда не промокал (слышано от Аркадия Осипо­вича Россети). П. Б.

1806 г. Марта 3-го дня празднество прибывшему в Москву кня­зю Петру Ивановичу Багратиону ³).

1807 г. Июля 1-го утверждены цены в таксе кондитеру: стакан лимонаду 10 к., аршаду 10 к., кофе порция 25 к., кофе чаш­ка 10 к., чаю порция 25 к., чаю чашка 10 к., бутылка меду 5 к., рюмка мороженаго 20 к., рюмка ликеру 30 к. 4).

1807 г. Октября 1-го условие с канцеляристом Коровиным о принятии им на себя должности бухгалтера.

1811-го года Мая 24-го дня обеденные и ужинные столы от со­держателя оных принять на счет конторы из общей клубной сум­мы, по балотированию.

1811. Июня 15-го определен кухмистром клуба князя Гагарина крепостной Самойло Федоров, с жалованьем по 600 р. в год.

1812 г. Февраля 1-го определен экономом городовой секретарь Иван Антонов Тон.

1813 г. Марта 1-го дня, по очищении столицы от неприятеля, нанят дом г-на Бенкендорфа, что на Петровском бульваре 5) за 5000 р. в год, где и открыт клуб с публикациею о том в Московских Ведомостях.

1813. Апреля 14-го дня, вновь вступившие старшины, заметив, что по книге ежемесячных балансов или отчетов за Июнь, Июль и Август в ту книгу вовсе не записаны, а по последнему балансу к 1-му Июня значится в остатке за расходом наличных денег 1977 р., да в течение тех незаписанных месяцев поступили в приход за карты и билиардныя партии и получено из капитала (в Сохранной Казне Опекунскаго Совета имеющагося) 10.000 р. с процентами, а потому отнеслись о том к бывшим старшинами клуба в 1812-м году, из которых г-н Еропкин ответствовал, что балансы те не записаны в книгу за приключившеюся болезнию бухгалтера, а оставшия и поступившия в приход деньги употреблены

³) Блестящее описание этого обеда у графа Л. И. Толстаго в его романе „Война и Мир". „Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами". О Московском Английском клубе говорится и в „Анне Карениной". „Тут были самые разнообразные, старые и молодые, и едва знакомые и близкие люди. Ни одного не было сердитаго, ни озабоченнаго лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни. „Его (Левина) охватило впечатление отдыха, довольства и приличия". Вот эти-то черты и доселе составляют приманку Московскаго Английскаго клуба. П. Б.

4) Любопытно, что эти цены и до сих пор почти не изменились.

5) Ныне княгини О. П. Ливен. Бульвар называется теперь Тверским.

за наем клубнаго дома с 12-го Июня 1812-го за полгода: На обмундирование офисиянтов, на заплату за купленныя дрова, вина, водку и пиво, на содержание обеденных и ужинных столов в добавок к полученному за то и остальные на обыкновенные месячные рас­ходы, а что за всем тем к 1-му Сентября 1812-го года наличных денег в остатке ничего не осталось; а вывезено им г-м Еропкиным для сбережения билетов Сохранной Казны 45050 р., да экономом Тоном все имеющееся в клубе серебро столовое; прочее-ж имущество клубное и оставшиеся в наличности заготовленные припасы остались в доме, клубом занимаемом, которые тут и сгорели.


Аличе писал(а):
Ильинский Н.С. Воспоминания о моей жизни. Из записок Николая Степановича Ильинского / Публ. А. Круглого // Русский архив, 1879. - Кн. 3. - Вып. 12. – С. 377-434.

Из Записок Николая Степановича Ильинскаго.

Правда, что при Павле I многия открыты несправедливости и обиды, дана многим защита; но чрезмерная строгость наводила ужас, и многие от страха рады были отдавать соперникам, что ни захотят. Особливо взятие в домах чрез полицию благородных особ и высылка из деревень много наносили беды, сколько тем, кого брали, но более жене, детям и родным, кои от страха поражались болезнями, а иногда и смертию. После хотя и оправдывались взятые, но уже зла нанесеннаго исправить было не можно.

Разныя происшествия, на память мне приходящия, случившияся, в то же время,

1. При вступлении Павла I на престол приказано было, чтоб во всех городах шлагбаумы, будки, мосты, верстовые столбы, воро­та, заборы и все, где бы ни было, деревянныя перила, решетки и проч. выкрасить черною и белою краскою чрез полоски. Я, быв тогда во Пскове, увидя сие, как бы предчувствовал сердцем моим, что ничто другое, как погребальное одеяние для всей России, ибо во оной после мертвых всегда таковую одежду носят. Я тогда же полагал в мыслях моих, что сие есть предзнаменование какой нибудь ужасной неприятности и беды.

2. Когда я увидел в Петербурге, что новый Михайловский замок покрывают красною краскою, то тогда же сердце мое говори­ло, что сие необыкновенное и ни на каком здании не бывалое украшение предвещает неприятное происшествие.

3. В Петербурге надобно было выходить из кареты, сходить с дрожек и саней, когда Государь изволил ехать по той улице, где проезжать должно. От сего происходили смешныя и жалкия сцены.

Искренний мой приятель Тимофей Иванович Можайский служил обер-прокурором во временных департаментах, занимающих колежския на острову здания. К нему за обер-прокурорский стол посажен был один богатый чиновник, приехавший из деревни. У него был экипаж богатый и одежды на дворовых людях хорошия. Можайский ехал с ним в санях по берегу Фонтанки и, увидя, что по тротуару идет царская фамилия, остановились и вышед из саней, шубы скинули, положили в сани, а сами стояли до тех пор, когда прошла царская фамилия. Они приметили, что Государыня и дочери ея оборачивались и смеялись, и потому Можайский с товарищем думали, что на самих их приметили что нибудь непри­стойное, но оборотясь к саням увидели, что кучер их от ис­пуга лежал в шапке и рукавицах ничком, на корячках за санями. Они ему сказали, чтоб вставал, спрашивая: почему шап­ки не скинул и лежал на земле? Он отвечал им, (что), увидя в первый раз царскую фамилию и слыша, как кучеров наказывают за неучтивость, со страху забыв скинуть шапку, бросился в знак почтения на дорогу, оставя сани и лошадей без присмотру.

Один чиновник, ехавший в карете и увидя Государя, разбил стекло в карете, чтоб приказать кучеру остановиться, а потом из дверцев так поспешно бросился, что, не попав на поднож­ку, упал в грязь в мундире и шпаге. Знакомый мне Псковской помещик зимою ездил в больших пошевнях и, чтоб не выходить, прятался под большою полостью или ковром, которым покрыты были все пошевни.

Девица горбатая и от того росту самаго низкаго, родная сестра жены бывшаго в Академии Художеств вице-президентом Чекалевскаго, вышед из кареты, стала у самой подножки. Государь, смот­ря издали, почел, что она на подножке сидит. Сочтя сие за неучти­вость, велел ее взять под арест, где она ночь ночевала, и на другой уже день, когда Государю объяснили, что она имеет горб и оттого издали казалось, будто бы сидит на подножке, была вы­пущена. Сколько же подобныя церемонии делали безпокойства и страха! Когда бывало Екатерина II ехала по городу, то весь народ бежал к ней смотреть и кланяться, а сие время всякий старался где нибудь скрыться, чтоб не видеть Государя. Вот какая различ­ность в чувствованиях от излишних прихотей и от призна­тельности к благотворительному сердцу!

4. На средине Невскаго проспекта велено было зимою садить де­ревья около тротуара. Рыли ямы и, чтоб землю согреть, клали и зажигали в ямах дрова и по согретии земли уже сажали. В сие время один Англичанин, идущий пешком в белой Английскаго сукна шинели, увидя едущаго Государя, снял шинель и, как ее положить было некуда кроме грязной дороги, то он, стоя, одною рукою сзади шинель держал за собою, но часть шинели попала в грязную яму и вся перепачкалась. Поелику всякий скидавал и клал за собою на дороге или где на выездах из двора шубы, шинели и сюртуки, то пока Государь проезжал, часто мошенники уносили, и сыскать было некогда.

Кучерам, едущим мимо дворца, велено было скидывать шапки, и они принуждены были, скинув их, держать в зубах, а руками править лошадей.

В первый день Мая 1800 года велено было гулянье сделать в Летнем саду в виду Михайловскаго замка и ездить в каретах по проспектам садовым. Прогуливавшимся велено быть без шляп. Один чиновник, не видавший никогда Государя, огорченный домашними неприятностями и склонный к меланхолии, пришед в сад, ходил по аллеям рано по утру. Государь, вышед в одном офицерском сюртуке и видя, что чиновник шляпы не скидывает, велел его отвесть в крепость, но после, узнав о его незнании и огорчениях, приказал освободить.

Все подобныя для публики и народа стеснения и огорчения, ка­жется, происходили не столько от нрава Государя, сколько от наговоров приближенных к нему и от клеветы, будто бы на­род его не любит и не почитает. Сколько трудностей и бедствий для Монарха, сколько осторожностей! Редкий человек согласится быть на сей высокой степени: сколько она снаружи ни завидна, но внутренность наполнена всегда страхом. сится быть на сей высокой степени: сколько она снаружи ни завидна, но внутренность наполнена всегда страхом.

Я в один день зимою с острова ездил на санях к покой­ному брату, жившему на Песках, где теперь съезжая. Возвра­щаясь от него, лишь только въехал на Аничков мост, увидел едущаго напротив меня Государя. Я, остановясь на правой стороне проспекта и скинув шубу, стоял пред санями в мун­дире, башмаках и чулках. (Тогда, всем статским велено было от нижняго до высшаго быть всегда в мундире известной формы и покрою). Государь, увидя, что на левой стороне вышли из са­ней две дамы и стояли также, как и я, остановясь говорил им: «Извольте, сударыни, сесть в сани и ехать»; и когда оне сделать сего при нем не посмели, то весьма громко сказал: «Извольте сесть! Я без того с места не поеду». Оне, слыша сие, в страхе принуждены были сесть и ехать. Проезжая мимо меня, на низкий поклон мой он, взглянув милостиво, проехал. Я, надев шубу, лишь только сел и хотел ехать, как кучер мой, оглянувшись назад, увидел, что Государь, поворотясь, ехал сзади меня. Я вскочил, сбросил шубу и паки встал испугав­шись, но он проехал мимо и, взглянув милостиво, улыбнулся.

В 1800 году в Твери был губернатором действительный статский советник Игнатий Антонович Тейльс, котораго мы с Обольяниновым видели еще вице-губернатором при Екатерине II. В Марте месяце сделалось в Твери, от запора в Волге льда, ве­ликое наводнение, и Тейльс умным распоряжением спас от смерти многих людей и сохранил от утраты все казенное. Го­сударь пред праздником Пасхи прислал ему орден Мальтийский с пенсионом по 2000 рублей серебром. Велика была награда, велика была радость и восхищение Тейльса; но между тем недо­вольный им Тверской городничий или полицмейстер донес Го­сударю, что Тейльс во время провождения чрез Тверь пешком колодников, лишенных чинов и дворянскаго звания, генерала от инфантерии князя Сибирскаго 18) и генерала-лейтенанта Турчани­нова, велел им отвесть получше квартиру, лекарю, сняв с ног их железа, поврежденныя от них ноги сколько можно подлечить и перевязать пластырями. Государь, сочтя сие, что Тейльс волю его считает неправою, послал тотчас курьера и велел его привезть в чем только застанет, не медля ни минуты. В самый праздник Пасхи он был приведен в одном мундире в дом г-на Обольянинова для отдачи в крепость, ибо дело сие почиталось по тайной экспедиции. Обольянинова дома не было, а

18) Князь Василий Федорович Сибирский, генерал, кригс-комиссар с товарищем Турчаниновым отправлен был в 1800 году пешком в Сибирь.

дежурил покойный мой сын. По приводе Тейльса курьером в зало, сын должен был дать курьеру росписку, что его принял. Тейльс, ходя по зале и спрашивая о фамилии моего сына, когда услышал, что он мой сын, и как Тейльс знаком со мною был в Твери, обрадовался и спрашивал о моем здоровье. На другой день я рано по утру приехал к Обольянинову и, увидя Тейльса в зале в самом скорбном и унылом положении, упрашивал его, чтоб не безпокоился и не отчаявался; ибо мы с Обольяниновым, помня в бытность нашу в Твери его ласки, будем ста­раться извлечь из несчастия. Как я имел свободный вход в кабинет, то уверял его, что сей же час просить об нем буду. Вошед в кабинет, я просил Обольянинова и желал знать, за что он взят и привезен: но Обольянинов говорил, что он сам не знает, ибо курьер послан был без ведома его, что он весьма жалеет и не знает, может ли ему помочь; впрочем, помня его ласки, он будет искренно стараться, сказывая мне, что весьма трудно оправдывать того, на кого Государь гневен, и что надобно в удобный и веселый час сказать и упрашивать о милости. Он тогда же к Государю поехал и, узнав из до­носа полицмейстера о причине, возвратясь, делал вопросы Тейльсу, и когда сей оправдывался, что лечение и пособие Сибирскому и Турчанинову делал только из человеколюбия и сострадания, а отнюдь не в тех мыслях, чтоб о суде Государя разсуждать неправедно, то Обольянинов при хорошем случае о сем доложил, и Государь Тейльса помиловал, наградив чином тайнаго советника с помещением в сенаторы. Вот положение жизни человеческой, и какими он окружен со всех сторон нечаянны­ми опасностями и бедами! Тейльс обрадован был до безконечности неожидаемою наградою, а после так был оскорблен, что не рад был и сей награде, а желал остаться в самом простом звании и бедности.

http://mikv1.narod.ru/text/iliyinsky_RA79.htm

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:31 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение, часть четвертая

Аличе писал(а):
Левшин Н.Г. Домашний памятник Николая Гавриловича Левшина. 1788-1804 / Публ. и примеч. Н.П. Барышникова // Русская старина, 1873. – Т. 8. – № 12. – С. 823-852.

ДОМАШНИЙ ПАМЯТНИК

НИКОЛАЯ ГАВРИЛОВИЧА ЛЕВШИНА

1788 — 1804.
Автор „Домашняго Памятника" — Николай Гаврилович Левшин (род. в 1788, умер в 1845 году). Из настоящих Записок, под названием „Домашняго Памятника", и из „Историческаго сказания о выезде, военных подвигах и родословия благородных дворян Левшиных, Москва 1812 г." (соч. В.А. Левшина) — книги весьма редкой, усматривается, что автор „Памятника" служил в лейб-гвардии егерском полку и сделал походы в 1805 году в австрийския владения и в 1807 году — в Пруссию, где при „селении Ломиттен" ранен в грудь; в 1810 году, вследствие этой раны, уволен с мундиром от службы; за отличие имел ордена св. Анны 3-й степени и золотую шпагу „за храбрость". Считая для себя обязательным стать в ряды защитников своего отечества, он в 1812 г. поступил в пензенское ополчение и в течение 1812, 1813 и 1814 годов состоял на действительной службе. Заграницей он вступил в брак с девицею Изидорой Августовной Людвиг, дочерью саксонскаго сенатора. Вышед в отставку, он поселился в своем имении, в селе Введенском, Орловском губернии, Болховскаго уезда, где и скончался в 1845 году, оставив единственнаго сына — Петра Николаевича Левшина, которому мы считаем приятным долгом выразить нашу искреннюю признательность, как за обязательное сообщение нам рукописи „Домашняго Памятника", так и за дозволение ее напечатать.


На восьмом году начала бабушка учить меня счислению и 4-м правилам арифметики. При сем не могу без досады на себя вспомнить, как я был непонятен (т. е., не понятлив) и плох в изучении архимедовой науки. Покойная бабка моя и всею кротостию, и терпением неизъяснимым старалась тол­ковать мне и нередко в неудовольствии напоминала мне об одном каком-то, известном ей, тупоумце-ученике Родионе.
По старинному обычаю, преподаванием всяких наук, т. е. российской грамматики и арифметики, занимались по большей части дьячки и подьячие, то к какому-то старинному боярину Шамордину ходил дьячек учить сына его. На письме цифров (?) не мог одолеть ученика, показывая вычитание, клал несколько мелких монет на стол, начиная урок свой так: «слушай Родион, пойми Родион, яко cии три денежки, 3 рубли, возьми Родион»... При сем слове ученик-баловень, старинный и новейший Митрофанушка 1), не дожидаясь окончания речи учи­теля, схватывал все монеты в горсть и, вспрыгнув со скамьи, с пренизким поклоном убегал, дурачась, в другия горницы Дьячек за ним, боясь потерять свои монеты, нападал на по­хитителя, борьба и возня сильная происходила; на шум сбегался весь дом, нередко и родители Родионовы, — кончалось все смехом, да Родионовым ревом, а в заключение дьячку — стакан водки. Бабушка часто стыдила меня подобным разсказом и я не от баловства, а от неразумия, не мог выучить 4 правила арифметики прежде 10-го года возраста моего.
Учение по-российски происходило медленно; едва умел ста­вить литеры, водить пером по бумаге, что видно в пожало­ванной мне бабушкой книги «Алфавит духовный» 2) (под ли­терою В здесь приложенный), как я росписался. Ежедневно читал я, под надзором наставницы моей, церковныя книги под титлами, и она мне толковала то, что мог я понимать.
Не зная еще отечественнаго (языка), меня, по моде XVIII столетия, с самых малых лет стали учить иностранному — по-французски и по-немецки. Французский язык знали родители мои и бабушка; говорить все учили (меня), и как я, так и все братья и сестры мои, как попугаи, выучились поговаривать изрядно; но для сих предметов браты были безпрестанно учители и учительницы, коих до 16-ти-летняго моего возраста переменено было несчетное число. Сколько упомню, 1-я была m-lle Гальцен, 2-й ― г. Ганри, чахоточный, который также учил танцевать. Смешно мне и теперь, вспомнив, как бывало учили нас танцевать «Минавет-а-ла-рен». Домашний скрипач и живописец Антон Трофимов играл, а одна родственница, именно Екатерина Николаевна Тургенева, бывшая в замужестве за г. Веневитиновым, танцевала сей «Минавет» с припевом следующаго:

Ты скажи, моя прекрасна.

Что я должен ожидать?

Неизвестность мне ужасна.

Заставляет трепетать.

1) В комедии сочинения г. Фон-Визина, Митрофанушка все множит ноль на ноль, а до чисел не добрался; видно и г. Фон-Визин знавал Родиона.

Примеч. автора.

2) Сочинение св. Дмитрия Ростовскаго. Н. Б

Иль я тем тебя прогневал,

Раскрасавица моя,

Что рабом себя соделал

Красы вечной твоея?..

и много, много еще подобного вздору было пето, что нам ка­залось прелестно и величайшим совершенством.
3-й — г-н Ришер, у котораго, как сейчас помню, во лбу была пуля: во время варшавской революции, когда фельдмаршал Суворов покорял Польшу, Ришер был солдатом у гене­рала Костюшки конфедератов и получил метку сию от русских героев. Лоб крепок был, пуля за кожей удержалась; впрочем, был смирный, добрый человек; науки знал плохо, а детей рожал часто и всегда сам их крестил.
4-й — г-н Ранси — итальянец, невежда и неопрятный. Как теперь легко могу судить о бывших моих учителях, то он, вероятно, прибыл в Россию с канарейками, сурком или собаками.
5-й — г-н Пине, с женой. Сей был в русской статской службе, имел чин 14-го класса, — по той единственно причине выведен был в чин, что женился на г-же Адамовичевой, Александре Степановне, дочери генерала Адамовича, в Смоленске. Пине был француз из простаго звания, говорил изрядно, а грамматики и прочих (наук) не ведал. Он же учил нас и рисовать пером. Не зная нисколько правил искусства, заставлял нас чертить по бумаге, клетки городить; а как велик был его талант подражать гравированным эстампам, то можно судить по приложенной здесь его картине под литерою Д. M-me Пине была безграмотная, говорила наречием белорусским, а в довершение так зла, что мы ее боялись, как огня. Только бывало и слышишь, что бьет свою единственную крепостную девку Марфу и бьет не то, чтобы ежедневно, но, право, почти ежечастно. Нас учащихся было 7 человек, а именно: Анна Гавриловна, Екатерина Гавриловна, я, Николай, Петр, Гаврил Гаврилович, да еще два родственника: богач Дмитрий Иванович Карпов ездил к нам в классы и живший в доме Ардалион Николаевич Левшин 1). Все мы из сострадания всегда бедную

1) Сего Ардалиона мать была молдаванка, котораго называла всегда «Иордакием», приговаривая: «мой Иордаки так хорош, как цидрон». Точно полу-

битую Марфу утешали сахаром, яблоками, конфектами и прочим, что имели, уговаривая, чтобы не плакала, — ибо Марфа ревет и вопит беспрестанно, что нам мешало уроки твердить. Ученье было плохое и примеров добронравия от учителевой семьи занять было невозможно.
6-я — была какая-то мадам, высокая ростом, сердитая, каприз­ная; имя ея не помню. Жила в доме несколько месяцев. Все рады были, когда ее отпустили, как господа, так и домочадцы.
7-й — почтенный профессор Эверс 1). Как он, так и супруга его были самые добродетельные и ученые люди. Имя (их) сохраняю я в душе моей. Помню, с каким истинно родительским вниманием они пеклись о воспитании нас, с какою кротостию обращались с сестрами моими и всеми нами, различая возрасты. Не только, чтобы манера их была похожа на слепое баловство обыкновенных, добрых стариков, напротив, они были взыскательны, подчас строги; но с такою мудрою, философскою разборчивостью, что все мы, дети, были привязаны к ним не из страху, а именно единственно из уважения, которое они имели дар к ce6е вселять. Родители наши их любили, как ближних родственников. Г. Эверс был уже лет 60-ти, а супруга его — 50-ти. Во все три года пребывания их в нашем доме ни мы, ни люди домашние не слыхали от них ни одного слова неприятнаго или, паче чаяния, досад. К величайшему сожалению, по обстоятель -

азиат, был желт и глуп, как столб; но зато храбр, как кость (?). По протекции родителей моих, он был записан в Старооскольский мушкетерский полк юнкером, в 1800 г. Ардалион Николаевич служил в кампании турецкия, шведския. против французов, — отечественную войну, — все во фронте, не был никогда ранен. Бывши майором, часто командовал полком и в 1817 г. из того же Старооскольскаго полка вышел в отставку подполковником, и в своей рязанской деревне вскоре умер, — если греха не потаить, от излишняго употребления спиртуозных напитков.

Примеч. автора.

1) Члены фамилии Эверсов весьма многочисленны: из них особенно два пользуются известностью — оба профессора Дерптскаго университета: один богослов, а другой — историк. Последний известен сочинениями о Poccии и о происхождении славян. Хотя он был в Poccии, а также и в Москве около 1808 г., но по годам лицо, о котором говорит автор «Памятника» ― это не то же лицо. Наставнику г. Левшина было, около 90-х годов прошлаго столетия, уже 60 лет, тогда как историк Эверс, родившись в 1781 г., был в то время еще очень молод. Н. Б.

ствам гг. Эверсы должны были возвратиться в Москву и разставались, как с той, так и с другой стороны, с чувством искренней дружбы и благодарности, обоюдно сожалея, что не могут быть всегда неразлучно. Дети плакали от чистаго сердца. Впоследствии г. Эверс основал пребывание свое всегда в Москве, имел пансион; но сам, по причине преклонных лет, не мог преподавать уроков. Когда семейство наше приезживало на зиму в Москву, то всегда гг. Эверсы посещали нас и дружественныя отношения не изменились.
Когда требовалось иметь учителя, то, отправляя стараго, по­ручалось искать и привезть на той-же повозке новаго; обыкно­венно делалось сие на удачу — какой попадется. Коммиссия сия по большей части возлагалась на покойнаго дядю нашего — Павла Феодуловича; но нередко бывало и так, что бывший собственный писарь и стряпчий, Осип Яковлев Поляков, пойдет на Кузнецкий мост или в католическую церковь, в воскресный день, и у крыльца спрашивает учителя (учителей), берет их адресы, потом представляет их на испытание к Павлу Феодуловичу, сторгуется в цене и непременно привезет учителя-мадам, а иногда учителя — с мадамой: так сие и продолжалось всегда безостановочно.
О музыке — речи не было, ибо батюшка музыки терпеть не мог, а матушка любила, почему хотя и с немалым трудом, но выпрашивалось позволение брать музыканта для обучения сестер моих, на фортепианах. Первоначально учитель в деревне был поляк Пацковский 1), а в Москве — г. Элих, слав-

1) Трагический конец был сему г. Пацковскому. Он был нраву самаго кроткаго, молчалив и трудолюбив: в часы свободные все писал ноты, и когда спрашивали его: «долго-ли он будет сидеть заниматься?» он только и отвечал: «а вить понапишу, понапишу и тогда уж полно». Ину пору и обедать нейдет, все пишет. Такою неутомимою деятельностью собрал он себе небольшой капитал, купил в Орле домишко и под старость жил спокойно: семейства у него не было, а всей прислуги — кухарка. Однажды вечером спросил он себе ужинать: кухарка в тот час подала ему все, как должно; вдруг закричала: «пожар, пожар!» Загорелся его дом: хозяин сам едва выскочил, а дом и пожитки — все сгорело до-чиста. На другой же день музыкант Пацковский, пришед на свое пепелище, застрелился. Причиной пожара была кухарка, которая, угощая своего приятеля пьянаго в людской горнице, заронила, а пьяный был без чувств — вместо помощи, сам тут же сгорел. Примеч. автора.

ный музыкант; он говорил всегда, что покойная сестра моя Екатерина Гавриловна Тараканова была из первых, лучших его учениц, и что он с большим удовольствием ей уроки дает. Действительно, она прекрасно играла на фортепиано.
8-й — и последний учитель мой был голландец г. Аллерс, человек лет 40, умный, ученый и самый скромный, с тем вместе оригинал; всегда был молчалив, уроки же преподавал с большим тщанием, стараясь как можно яснее тол­ковать ученикам своим. Почти безпрестанно ходил по ком­нате своей, в свободное время от классов, находясь в безпрерывных размышлениях; много очень читал и писал (что писал? нам не могло быть сообщено), иногда сочинял повести и для детей, которыя заставлял нас переписывать и перево­дить. Разсеянностъ, задумчивость и безкорыстие его были столь велики и странны, что он, когда занимался прилежно чтением, то могли шуметь и стучать, — он ничего не слыхал и не обращал внимания; нередко, вместо портфеля, в книги клал ассигнации,— ибо у него ни сундуков, ни ларцев не было, один чемодан заключал все его имущество, о завтрашнем дне не заботился; получая условное жалованье, никогда не поверял, а прятал куда ни попало, когда же издерживал или, лучше ска­зать, запрятывал все деньги, то бывал в недоумении, куда скоро так вышли? Мы, ученики, и приставленный к нему слуга всегда советывали поискать денег около себя, а наиболее в библиотеке, чему он всегда много от чистаго сердца смеялся и, поискав поприлежнее, всегда находил; но никогда не знал наверно, где найдет деньги. Костюмом своим не занимался. Горохового цвета был у него фрак, сюртук, шинель и шуба,— он когда-то вдруг купил штуку сукна и обмундировал себя с ног до головы в гороховый цвет. Всегда пудрился сам, без зеркала, и нередко все лицо запудрит, так и придет в класс, отчего происходил между учениками хохот, за коим следовали наказания — в угол на колени, а иногда и без зав­трака. Шапку соболью, с зеленым бархатным верхом, нередко надевал и летом, когда холодный ветер подует; впрочем, он говаривал, что азиатцы и в самые жары носят чалму. Сей философ жил в доме нашем два года, уехал в Москву и более о нем никогда не слыхали.
Перемена часто учителей не принесла должных успехов: каждый учитель вводил свою методу и всегда ученье предше­ственника своего, сколько помню, осуждал. Так достиг я до 16-ти-летняго возраста и тут уже решено было отдать меня в военную службу.
Матушка моя была истинная христианка, весьма богомольна: уроки русские преподавала всем детям своим, большею частию, по книгам священнаго писания, отчего я свободно научился чи­тать под титлами, знал довольно из евангелия и канонов, даже разумел несколько и круг церковный, всегда певал на клиросе с дьячками, что мне сделалось в необходимый навык и под старость.
Гимнастике меня не учили, а единственныя упражнения гимнастическия состояли летом в беганьи взапуски в саду, по недосмотру дядьки (дядьков) лазаньи по деревьям, и если хо­рошо уроки учил, то тот день кавалькада. Верховая езда была статья презабавная. До 12-ти лет — стараго чалка, именуемаго «Круглый», привязывали на длинную свору и старик дядька Иван Рудницкий не выпускал веревки из рук. Лошадь «Круглый» была замечательное творение: жила до 30-ти лет и всех нас, то-есть, меня и 4-х братьев, обучил ис­кусству рыцарскому; всегда был толст, ибо редко, очень редко, бегал рысью и наметом, а более шагом с разстановкой. Случалось, что седок упадет долой и чалый стал, как вкопанный. Чудо был конь, благодетель человеку, никогда не спотыкался и кончил жить, как заслуженный; ему одному дозволено было по барскому двору пастись, но и тут всегда был в должности, запряженный в дрожки, ибо батюшка любил один ездить на дрожках, — сам придет, возьмет его, а поездивши, сам развозжает и пустит на траву; так был он на дежурстве ежедневно во все лето и осень, зиму же очень редко был на работе тревожен.
Однажды дети, именно Гаврил Гаврилович вздумал покатать сестру Екатерину Гавриловну на дрожках, во время послеобеденнаго отдыха батюшки, и чуть не утопил чалаго, заехав в реку Турью, недалеко от сада. Ну, тут была тревога порядочная! досталось правым и виноватым! Родитель шутить не любил…
Зимой в снежки играть и на салазках с горы кататься. Помню, раз игравши на пруде, попал я в прорубь... счастье, что была прорубь для водопоя и я половиной корпуса окунулся; спасибо скоро вытащили,— нас всегда сопровождали 3 или 4 лакея.
Минуло мне 12-ть лет — и борзаго коня спустили со своры, а славному ездоку была не малая радость; но отнюдь не дозво­лялось скакать от дядьки ни пяди. Знаю то, что о правилах верховой езды никто никогда ни слова мне не говорил; я сам присматривался, как другие, большие (ездят), и видев, что раз выпороли мальчишку охотника за то, что он садится на лошадь с правой стороны, и за себя боялся, как бы не ошибиться.
Отец мой был с самых молодых лет и до старости страстный охотник псовый. Как осень начнется, т. е., когда хлеб уже с поля соберут, тут охота начинается; человек 20-ть псарей и около сотни собак всегда готовы на увеселение. Веселье это довольно часто обращалось в горе не малое, ибо когда пропустят зайца, а спаси Боже, лисицу, то тут же всех перепорят их же плетками.
Родитель меня довольно часто бирал на охоту и я исполнял должность маленькаго адъютанта; только и доставалось же мне иногда за малейшую неисправность, была беда! словом сказать, все, окружающие родителя трепетали. Должность моя состояла в том, чтобы я всякую неисправность в сбруе и ло­шади родительской прежде всех (усмотрел). Собаки своры родительской тоже были под моим ведением. Все охотники радовались сердечно, когда кто из соседей приезживал охо­титься с батюшкой, ибо тогда он был веселее и не так взыскателен. Езжали же следующие: Николай Сергеевич Кологривов, который был нраву самаго хорошаго, добродушный и весельчак. Фигура его была престранная: толщины необъятной, голова и лицо несоразмерно большия и кривой. Он так был толст, что только и была у него одна вороная лошадь, которая в осенний короткий день едва могла ему выслуживать поле, а скакать под ним почти не могла, да он и не хотел риско­вать; какой ни был горячий охотник, но скачки боялся, осо­бенно nocле падения его в овраг с лошадью. Кологривов, наскакавшись, с лошадью упал в овраг лесной, прямо на претолстую колоду; лошадь его на сучьях остановилась мертва, что и спасло седока, ибо он сидел на мертвой лошади невредим (?) до тех пор, пока его, опутав веревками, стащили с лошади прямо вверх из оврага. Когда опасность миновала, то все много хохотали; однако, Кологривов долго после того не ездил на охоту, да и лошади другой не мог скоро приискать.
Второй сосед и охотник был из с. Введенскаго — П. В. Матвеев. Сей не был еще богат, как ныне он сделался; и помня, что он не потомок 1) славных Матвеевых, боярина А. С. Матвеева, не церемонился много, и часто забавлял бывало родителя моего сражением с псарем Федотом, по прозванию «Дедюля». Сей Дедюля терпеть не мог, когда его называли «гривной»; Матвеев не переставал его дразнить; гривна вышел раз из терпения, погнался за Матвеевым по полю с арапником; Матвеев, — карапузик, маленький ростом и чрезвычайно безобразен, брюхо необычайное,— как-то потерял равновесие, полетел с коня и вывихнул себе ногу; тут шутка кончи­лась худо: гривну отдули плетьми и печально все по домам разъехались, а Матвеев месяца три пролежал и на-силу вы­лечился: с тех пор полно воевать с Дедюлей.
Третий камрад на oxoте был Федор Артемьев Гнездилов, однодворец. Этот был настоящий умный шут, какие всегда в тот век еще бывали при домах феодальных господ. Гнездилов всех умел имитовать очень ловко и пере­дразнивать так похоже, что батюшка всегда много смеется. Особенно умел отлично представлять богатаго соседа, дурака Чулкова, как он умывается и чистит зубы по несколько часов сряду. Этот же Гнездилов был не пьяница, но только не безкорыстный.
Многие еще были товарищи охоты, как-то Волжинский, быв­ший болховской городничий. Этот был такой говорун и лгун, что вряд-ли ему подобный найдется. Родственник Николай Алексеевич Левшин — настоящий придворный хитрец: все хвалит и все бранит, как что ко времени приходилось, отъ всякой безделицы ахает, не дослушав, такает и самая кривая душа, льстец и ругатель.

1) Дед П.В. Матвеева был попович. Примеч. автора.

Редкое поле происходило без баталии, — большею частию вся прислуга кулаком глаза утирала и вздыхала. Травили лисиц и волков, даже иногда и медведей, почти ежегодно, но с большой опасностью.
В 1801 году, когда еще казенная засека была точно дремучий лес, медведи осенью выходили всегда кормиться по небольшим лесам и ежегодно приходили они и в леса с. Введенскаго. В сем году пришли три в Плоховский лес, что за Прилепами, прямо против дому. В тот час ловчий и лесник донесли о сем. В несколько минут вся охота была в готовности: люди с ружьями, с рогатинами и батюшка на коне. Обыкновенно пустят в остров гончих собак 70 и более и оне гонят зверей до того, что оне совсем опешают. Народ же и все верховые охотники, окружа лес, стоят на опушке, дабы зверей из лесу не выпускать. Вдруг раздается крик, что убили лисицу на опушке, в кустах против лугу, где протекает река Орс. Батюшка первый прискакал на свалку. Что же увидел? Полумертвого человека. Камердинер Алексей, по прозвищу «лисица», валялся окровавленный. Повар, сидя не далеко от спрятавшагося в кустах камердинера и увидев, что что-то шевелится, ударил во всю силу дубиной и чуть «лисицу» до смерти не убил. Долго был о сем толк большой: с умыслом-ли повар хватил так ловко, или в азарте, с горяча? Впрочем известно, что этого камердинера-«лисицу» никто терпеть не мог, ибо он был самый злой человек, ябедник и доносчик.
Между тем, за медведями гонялись беспрестанно и ввечеру (это было в половине октября) утомили их и двух убили в лесу, а третий — убежал чрез поле к деревенскому мосту, где стояла коляска,— ибо сама матушка выехала на травлю, не потому, чтобы она желала забавляться спектаклем, но из безпримерной любви к батюшке, не желая его видеть в опасности из окошек дома. Тут близ самой коляски убили и третьяго медведя; лошадей, которыя весьма старыя были, на-силу удержали, а матушка лежала в обмороке; тем и кончилось мед­вежье побоище. Родитель был чрезвычайно весел, сотрудников приказал перепоить вином, а собак — двойной порцией накормить. Алексей-«лисица» был долго болен и долго ходил с обвязанной головой, а медвежьи шкуры, как значитель­ные трофеи, висели долго напоказ; потом из них сшита была для батюшки шуба, которую он до самой кончины изволил носить. В чужих краях медвежье мясо едят охотно, особенно лапки, как лакомый кусок, — теперь и в России уже покушивают; но в то время, сохрани Бог!.. почему и отдали мясо собакам, а сала надрали более двух пудов и про­дали в аптеку за сущую безделицу.
Вот как проходила моя юность! Вместо систематическаго, толковаго ученья, я большею частию развлекаем был домаш­ними новостями, а более всего по охоте псовой.
Были учители и учительницы, сменявшиеся ежегодно, о коих нечего упоминать, разве только о г. Вальтере, который, вероятно, был чуть-ли не мусульманин, ибо ежедневно два раза мылся в большом тазу, стоя, а был мужик высокий и кудрявый; открылось после, что он сумасшедший. Однажды за обедом начал с батюшкой разговор и, взбесившись, заговорил-было непристойности. Батюшка человек был горячий, нрава самаго крутаго и не позволял никому (не) равному себе говорить дву­смысленности, — пустил в г. Вальтера чрез стол тарелкой. Тут — кто в обморок, кто плакать, все из-за стола разбежались по своим конурам; шум продолжался долго, намеревались даже, по правилам феодальным, неучтивца выпороть, да, слава Богу, как-то план переменился, и того же дня, к ве­черу, уже на тройке в кибитке г. Вальтера выпроводили за границу с. Введенскаго, через Болхов и в Москву. На той же тройке приказано было привезти новаго учителя; но как-то дело задержалось, а по первому пути поехали все в Москву со всем домом на зимованье и более я уже учителей не имел, ибо решительно определено было отвезть меня в Петербург, в службу.
В продолжение пребывания моего дома, т. е., до конца 1803 года, брал я вместе с покойным братом Петром Гавриловичем уроки математики у известнаго ученаго — г. штык-юнкера Ефима Дмитриевича Войтяховскаго 1). Нередко вспоминаю я о сем

1) Войтяховский получил известность сочинениями: 1) Курс чистой математики, содержащий арифметику, геометрию и алгебру, с прибавлением фортификации. Москва, 1786 г. Сочинение это выдержало несколько изданий.

почтенном человеке, а участь его в старости не была завид­ная. Ефим Дмитриевич был бедный белорусский шляхтич; необыкновенным своим прилежанием к высоким наукам, в особенности к математике, открыл себе путь пространный по части глубокого ученья и сделался в царствование импера­тора Павла I известнейшим математиком, занимал кафедру профессорскую, был учителем их императорских высочеств и всех знатных господ, в числе коих были его ученики граф Николай Михайлович Каменский 1), кажется, и Ермолов 2), также и граф Кутайсов 3). Милостями государя импе­ратора был осыпан, подарки были у него дорогие: перстни, табакерки с портретами императорской фамилии, между коими одна была осыпана бриллиантами, с видом дворца села Пав­ловска, стоющая более 5,000 руб. Сими подарками он всегда гордился и с величайшим удовольствием, показывая их, разсказывал случаи, по которым подарки получал, именно тогда, как царственные юноши экзамены выдерживали при самом императоре в науках математических.
Помнится, что в 1802 году Ефим Дмитриевич купил село Кудиново 4): близ него пожалована была ему государем дача —

2) Полная наука военнаго укрепления или фортификация. Москва, 1790 г.

3) Электрические опыты Георга Адамса. Перевод. Москва, 1793 года. (См. «Словарь светских писателей» митрополита Евгения). Кажется, что указание aвтоpa «Домашняго Памятника» на то, что Войтяховский был преподавателем математики великих князей Александра и Константина Павловичей, встречается чуть-ли ни в первый раз и, по нашему мнению, заслуживает полнаго внимания по тому важному значению и знаменательной роли, которыя выпали впоследствии на долю его августейшим ученикам. Н. Б.

1) Граф Николай Михайлович (умер 4-го мая 1811 г.) генерал от инфантерии и кавалер св. Андрея, Владимира и Георгия 2-й ст., подававший блестящия надежды и прославившийся кампаниями в Финляндии и Турции. Н. Б.

2) Алексей Петрович, лице известное всей России, как полководец и администратор, а также своим умом и блестящим остроумием. Н. Б.

3) Граф Александр Иванович (род. в Петербурге 30-го августа 1784 г., убит под Бородиным, 26-го августа 1812 г.), известный боевой артиллерийский генерал. Писал pyccкиe и французские стихи, рисовал, знал отлично математику, был музыкант, имел блестящие таланты и всестороннее образование. Его смерть причинила справедливое сетование о его ранней утрате. (См. его биографию в Военной Галлерее Зимняго дворца). Н. Б.

4) Сельцо Кудиново на границе уездов Болховскаго и Козельскаго; в настоящее время оно принадлежит частью г. Буравцову, частью г. Мотову.

земли лесныя, рядом с казенной Дубенской засекой: тут он выстроил себе хутора, которые назвал: «Павлодаром». Это было его благополучие, ибо основалось ему к старости прочное и даже довольно богатое убежище. В селе Кудинове он выстроил себе дом, развел сад и воду провел чистую. Дом наполнен был предметами учености его: моделями, инструментами, машинами, хорошими гравюрами и картинами дорогими 1).

Около 20-ти лет наслаждался он плодами своих полезных трудов, был жизни весьма скромной и в 70 лет кончил жизнь, тоскуя сильно о несчастии своем: единственный сын его Федор Ефимович не был к нему почтителен, на­ходился всегда в отлучке в столицах и мотал шибко, — а старик Войтяховский был скупенек и сие его столь сильно огор­чало всегда, что он, быв дружен с родителем моим, открыто говорил ему, что хочет сына своего лишить наследства; но батюшка отсоветывал ему. По праву наследства, сын завладел имением как недвижимым, так и движимым, и года в два промотал и умер в бедности.
Как сейчас гляжу, Ефим Дмитриевич всегда одевался по старинному в немецкие разноцветные кафтаны, с стеклянными и бронзовыми пуговицами, напудрен, с буклями и длин­ной косой; перстень бриллиантовый на пальце, жалованная та­бакерка в глазетовом жилете и часы жалованные, с бриллиантовыми брелоками; шуба и шапка соболья, верх бархатный. Бывши детьми, я с братьями и сестрами каждый праздник, бывало, ждем приезда Войтяховскаго, как великой радости, чтобы насмотреться на его блестящий наряд; он бывал в доме нашем весьма часто. Я уже был в гвардии, в службе, когда

Сад теперь значительно вырос, а план его все тот же и не изменился до сего времени; но садовыя беседки, гроты и вообще затеи прошлаго века от времени разрушились. Дом находится все на том же месте, и хотя несколько изменил свой наружный вид, но его главный корпус все-таки постройки Ефима Дмитриевича Войтяховскаго. Н. Б.

1) Сельцо «Павлодар» и до сего времени существует, также на границе Козельскаго и Болховскаго уездов. Оно принадлежит в настоящее время г. Апухтиным и досталось им по наследству от их матери, Mарии Андреевны Желябужской, к которой перешло по дарственной от ея деда Алексея Ивановича Желябужскаго, приобревшаго его куплей уже от г. Чернавскаго, к которому также перешло по купле от г. Войтяховскаго – сына. Н. Б.

Войтяховский скончался; он погребен на общем кладбище, Болховскаго уезда, в селе Луневе. Исчезло все, как большей частию все изчезает, как дым: о Войтяховском все забыли, а его «Курс чистой математики» оставлен; редко кто о нем что знает. Имение его разошлось по рукам наследников, — не осталось ничего теперь и помянуть некому!
Учитель был строгий; бывало, едешь к нему с заданным уроком каждую среду и субботу, и, подъезжая к дому, дрожь берет, если не умел без него задачу решить. Я очень мало понимал глубокую науку и мне сильно доставалось терпеть брань неумолкаемую; покойный же брат Петр Гаврилович учился очень хорошо и свободно проходил все правила арифметики. Не долго я надоедал учителю своему (однако-ж, года полтора ездил два раза в неделю), ибо недоученаго меня по всем наукам, даже и по русской грамоте, родители решили скорее отдать в военную службу, примолвив, как сейчас помню: «военная служба — душа всему, там всему выучат». Сказано и сделано.
Не могу не вспомнить о самых лучших друзьях родите­лей моих. Это были старики — Василий Борисович и супруга его Анна Михайловна Сомовы, соседи и помещики козельские в с. Бетове; они были истинно Филимон и Бавкида, люди благороднейшие и добродетельные. Василий Борисович был отец крестный покойной сестры моей Ирины Гавриловны и отдавал ей все свое имение, но родитель мой не принял, — отказался, не желая огорчить наследников г. Сомова. До 1803 года оба старика скончались: Анна Михайловна — ударом в одну минуту, и когда известили о сем матушку, то с ней такой был обморок, что на-силу ее оттерли, и все мы перепугались — смятение было в доме полное. Вскоре после (ея) скончался и Василий Борисович — от жабы. Имение свое отдал он совсем посто­роннему человеку — Ивану Васильевичу Кривцову, который в тот же час и завладел им. Приехали наследники гг. Суковкины, хотели-было заводить дело; но имение было так передано и укреплено, что они ничего не могли выиграть, а только разругали того, кто получил их достояние по закону и чуть-ли не наплевали ему в глаза (a la lettre). Вот и вышло: родитель мой хорошо сделал, что отказался.
Как сейчас гляжу на стариков Сомовых. Василий Бори­сович был росту довольно высокаго, голова лысая, а сзади и немного на висках седые локоны падали по плечам, в синем сюртуке, с большими шелковыми пуговицами в пятак; а Анна Михайловна — росту небольшаго, толстая и всегда в белом, накрахмаленном и таком же высоком чепце, как рим­ская каска, с голубой, атласной, широкой лентой. Оба супруга были нраву самаго веселаго и общество их было приятнейшее. Нас всех любили и утешали, как своих детей. Домашнее же их занятие было одно — разводить пчел, и пчел у них было довольно, — сами ухаживали за ними, даже в комнате стоял всегда улей стеклянный и пчелы в окошко летали — в жительство свое; видеть же никак нельзя было, как оне трудятся, ибо все стекла залеплены были весьма тщательно воском. Трудолюбивыя животныя отнюдь не хотят сообщать секретов своих и чуднаго искусства людям. Многие испытатели природы хлопотали и те­перь стараются рассмотреть до тонкости устройство их дивнаго действия, но никак не могут.
По древнему и новейшему обряду российских дворян во­обще, к празднику Рождества Христова отправляют обозы в Москву, а после и сами подымаются на свидание с родными, на увеселения и по всем прочим надобностям. Так точно и родители мои всегда езжали в столицу, почти ежегодно. В 1803 году, более ради отправления меня на службу, поднялись со всеми домочадцами, с тем, чтобы весновать в Москве. На 80-ти лошадях тянулись экипажи; тут весь дом был: учителя, мамки, няньки, дядьки, мальчишки, девочки, собачки, птицы разныя, даже был хорек — любимый зверок сестры Ека­терины Гавриловны. Все благополучно, недели за две до празд­ника, приехали на нанятый у г. Тинькова дом, близ Большой Ордынки.
Хотя родитель мой и терпеть не мог выездов и визитов, но тут надобно было объездить всех родных и знакомых, по существующему обычаю, что кто на житье в Москву (приехал), обязан первый все визиты сделать, отдохнув не­сколько от путешествия. На Святках и к Новому году по­катились из нашего дома две кареты, и как у нас много родных, то все улицы объездили. Батюшка, всегда, брал меня с собой, а матушка — с сестрой Анной Гавриловной.
Главные визиты были к Обольяниновым, Хитрово и Васильчиковым, которых тогда было 5 домов. Особенно уважал родитель мой Александра Семеновича Васильчикова 1), тогда он был уже лет 70-ти. Небольшой человечек, сухощавый и слабый, все сидит-бывало на большом кресле, не двигаясь с места. Он был некогда, в царствование императрицы Екатерины II, в случае и роль играл важную, только весьма не долго; в короткое время был возведен в чин генерал-аншефа, имел александровскую ленту, осыпан был милостями и богатствами и отправлен на всегдашнее житье в Москву — во всеобщий инвалидный дом всех российских дворян знатных и незнатных, чиновных и безчиновных. Москва — уди­вительное пристанище для всех, кому делать более нечего, как свое богатство расточать, в карты играть, ездить с двора на двор; деловых людей в Москве мало. Все вообще отстав­ные, старики, моты, весельчаки и празднолюбцы, — все стекаются в Москву и там век свой доживают припеваючи. Разделят-ли родители деткам имение — едут на покой в Москву век доживать; надобно-ли деток малолетных в пансионы отдавать (которых лет 20 тому назад нигде, кроме Москвы, найти нельзя было) — едут в Москву; в службу записывать сынков ― опять на советы и отыскивание по родным покро­вительства едут в Москву, — словом сказать, со всего российскаго света стекается многое множество к зиме в родимую Москву; за то летом — хоть шаром покати — никого нет, даже на улицах станет травка пробиваться; все разбредутся по деревням — к зиме деньги собирать.
Старый Александр Семенович Васильчиков, который был отцу моему дядя двоюродный, жил, как вельможа. Дом у него был сущий замок или какой дворец, недалеко от дома Пашкова, что на Моховой, против бывшаго театра. Подъезд был с навесом — въедешь, как будто прямо в парадныя сени въехал. Швейцары встречают, звонят вверх, а там ливрейных лакеев, высыпит с дюжину и начнут двери от-

1) Александр Семенович Васильчиков был в случае при дворе с 1772 по 1774 год. Н. Б.

ворять и провожать с поклонами, и 10-ю церемониями, по-китайски, ведут чрез все парадныя комнаты, убранныя драгоценными картинами, мебелью, фарфорами и проч. и проч.; в самой же отдаленной, небольшой комнатке сидел (бывало) хозяин, в бархатном халате, темнозеленом на манер старинной боярской шубы, опушенной соболями, при двух звездах непременно.
Петр Хрисанфович и Анна Александровна Обольяниновы 1) были первые друзья родителю моему и Анна Александровна была по матери двоюродная ему сестра. Генерал от инфантерии, II. X. Обольянинов, бывший при императоре Павле I генерал-прокурор и любимец его, жил, по кончине импера­тора, в отставке в Москве, заслужил любовь и уважение всего дворянства столицы, долго был губернским московским предводителем, за что, по статуту Владимирскаго ордена, получил Владимирский крест 1-й степени. Обольянинов был человек нраву весьма горячаго, крутаго, но любезен в обществе; делал много добра искавшим в нем, скуп был всегда и, как слышно, по кончине своей, оставил 7 миллионов налич­ными, несколько тысяч душ крестьян и большое сокровище бриллиантами и прочими вещами.
Анна Александровна была изнеженная и избалованная счастьем женщина, иногда добра и любезна, а иногда — горда и капризна: жила около 70-ти лет и последние годы не могла ходить — ноги отнялись. Сидя в креслах, (тем не менее) всегда наряжалась по моде и в табельные дни непременно была во всем параде, при Екатерининском ордене 2-й степени. По отцу она была Ермо­лаева, от перваго брака родной тетки отца моего, Екатерины Гавриловны Хитрово; сама же была прежде замужем за г. Нащокиным. Богатство ея также было очень значительное, которое она большою частью укрепила второму мужу своему ― Обольянинову.
Вот пример характера и капризов Анны Александровны, в последние годы жизни ея, она часто была не здорова, осо­бенно судорогами в ногах. Однажды припадок этот так

1) Петр Хрисанфович Обольянинов (умер 22-го сентября 1841 г) был генерал-прокурором со 2-го февраля 1800 г. по 16-е марта 1801 г. Более подробныя сведения об Обольяниновых помещены в «Записках Мертваго» и в «Записках Современника» (Жихарева). Н. Б.

сделался силен, что она кричала и билась на постеле; в сие время служили молебны; но как судорги не унимались, то она едва дав кое-как дослужить молебен, выгнала попов вон, из комнаты, а иконы все приказала обернуть ликами к стене, говоря: «вот знаете-ли (это была ея всегдашняя пого­ворка), ничего не милуют, то и нечего же молиться им». Впрочем, была человек души самой доброй; один странный недостаток имела: если кому сделала или намеревалась сделать добро, то сама всему городу о сем разскажет и так возблаговестит, что всюду, и в отдаленных губерниях, гово­рили о благодеяниях ея с преувеличением.
Вот дошло до сведения родственницы ея, г-жи Ермолаевой, что отказано ей, по духовной, около 200 душ. Немедленно г-жа Ермолаева из дальних краев прискакала в Москву и, не пропуская удобнаго случая, приносила благодарность Анне Александровне самым униженным образом; а как г-жа Ермолаева была в тесных обстоятельствах, то и вздумала предло­жить благодетельнице своей, чтобы она ей, вместо имения, теперь бы дала деньгами хотя половину той цены, чего стоит назначенное ей наследство. Лишь только успела старуха Ермолаева выговорить прошение о деньгах, как Анна Александровна так разгорячилась, что разбранила ее как можно хуже и приказала без церемонии, под руки, вывести ее из дома и с тех пор не пускала ее на глаза; но, однако же, после смерти эта род­ственница назначенное имение по духовной получила.
Обольяниновы жили открыто до 1812 года, хотя в неболь­шом, но богато убранном доме; приезд был неумолкаемый, они были очень любимы московским дворянством. По поне­дельникам всегда были балы и съезжалось столько, что негде было поместиться, так что многие, не входя в дом, возвра­щались именно потому, что ступить негде, от жару свечи гасли: настоящие английские рауты!
Кто, бывало, не знал на Тверской приятных собраний у Обольяниновых? После пожара, в нашествие французов, дом боярский опустел, — весь двор усыпан был дорогим фарфором и хрусталем битым и разными обломками мебелей. В 1813 году, в начале весны, я сам это видел.
По возобновлении столицы, старики Обольяниновы не захотели большаго дома и выстроили себе маленький флигель, при новом и домовую церковь соорудили, очень богатую ста­ринными иконами в иконостасе.
Не могу забыть странностей покойной Анны Александровны: она настоятельно просила позволения у духовных властей, чтобы ей позволено было повесить колокольчик при входе в церковь, от коего веревка чтобы протянута была до ея спальни, дабы она сама, сидя в креслах, могла благовестить к службе. Но в сем ей решительно отказали.
Петр Хрисанфович скончался в глубокой старости, слиш­ком 88-ми лет, в 1841 году в Москве. Кончина его была самая тихая, безболезненная. Анна Александровна умерла за несколько лет прежде, лет 75-ти. По завещанию погребены они в селе Талажне, Тверской губернии. Эти люди, в свое время, играли роль весьма значительную.
Варвара Петровна Оленина, по отцу Хитрово, двоюродная сестра родителю моему. К ней, как к ближайшей родствен­нице, всегда первый визит. Варвара Петровна вышла замуж 45-ти лет и была горбата. Все боялись, что она скоро умрет от слабаго ея сложения; но напротив, она, к году после замужества, родила благополучно дочь, которая теперь замужем за флигель-адъютантом Грессером, имеет детей прелестных, сама прездоровая и претолстая. Оленины не долго жили в ладу — развелись. Генерал Евгений Иванович Оленин был весельчак и волокита, герой аустерлицкий. Он, бывши в конной гвардии полковником, в аустерлицком сражении сам, своеручно, взял штандарт у французов, чем и прославился. Вар­вара Петровна большую часть имения своего, около 1,000 душ, промотала на Кузнецком мосту и очень скудно доживала 70-летний век свой. Правду сказать, была большая, по старинному, хлебосолка и вся Москва езжала на ея обеды и ужины. Ста­ринное богатство родителей ея было большое. Петр Василье­вич Хитрово был при императрице Екатерине II эконом, коллегии президент, самый безкорыстный человек, известный всему царству за честность его. Он женился вдовцем, имея дочь Веру Петровну (бывшую за Баскаковым), на тете родной отца моего, — Екатерине Гавриловне, по отцу Белкиной. Она также шла за него замуж вдовою, — была за Ермолаевым и имела дочь Анну Александровну Обольянинову, а эти два вдовца прижили Варвару Петровну Оленину. Все люди были именитые и богатые. Не один раз видывал я китайский ларец, — в аршин длины и в 1/2 аршина вышины, который бывало бабка моя, Екатерина Гавриловна, сама показывала нам, — полон накладен жемчугами, бриллиантами и всякими драгоценностями, которые собирала для любимой дочки своей, Варвары Петровны; между прочим, были нитки бриллиантовыя, собираемыя ею ежегодно по 10-ти камней, каждый в краях обделанный в серебро, и эти нитки собирались что-то долго — лет 25 или более на приданое дочке. Богатство это все пошло не весть-как: досталось англичанкам, да модным француженкам...
С батюшкиной стороны родни много: Левшины, Белкины, Леонтьевы, кн. Волконские, Власовы, Евлашевы, Наумовы, Сомовы, Стремоуховы, Камынины, Колычевы, Загряжские, Соймоновы, Петрово-Соловаво, а знакомых почти в каждой улице. Едва, едва успевали всех объездить в месяц времени.
Теперь надо вспомнить родных и с матушкиной стороны: Андрей Егорович и Марья Егоровна Замятины — оба старичка, холостяки и самые добродетельные, радушные оба. Бывало, ра­дости более не было, как ехать к ним в гости, и кто из родных не помнит приятнейшаго дома их!

Львовы: Михайло Лаврентьевич 1), генерал, и Анна Егоровна (сестра Замятиным) — точно такие же сердечные друзья нашего дома.

Марья Николаевна девица Ртищева, двоюродная сестра бабки

1) Вероятно, что брат Сергея Лаврентьевича Львова, любимца князя По­темкина, который в 1800 г., вместе с Гарцереном, летал в Петербург на аэростате, почему граф А.С. Хвостов напутствовал его следующим экспромптом:

Генерал Львов

Летит до облаков,

Просит богов

О заплате долгов.

На что Львов, садясь в гондолу, без запинки отвечал:

Хвосты есть у лисиц, хвосты есть у волков,

Хвосты есть у кнутов.

Берегись Хвостов! (См. «Записки Современника», стр., 157). Н. Б.

моей по матери, самая добродетельнейшая и, если есть святые в живых, то она была наверное одна из таковых. Она жила всегда с племянницей своей, родной сестры дочерью, Анною Гавриловной Кашкиной 1), урожденной Бахметевой. Эту племянницу она сама воспитывала от колыбели, была ей истинно вер­ная мать, ибо Анна Гавриловна была недоносок — мать ея родами скончалась, а Марья Николаевна более 6-ти недель племянницу свою приводила к жизни, содержа в ванне молочной с белым хлебом, чем ее выростила.
Даниил Григорьевич Волчков и супруга его Марья Михайловна, урожденная Ртищева, тетка матери моей, — чета самая почтенная и дом их был один из приятнейших в Москве; тут все безпрестанно съезжались, во весь день приезд был безпрестанный, отчего дом их и получил название: «поварское собрание» 2). И точно правда, тут ежедневно по вечерам были балы. Коль скоро соберется молодежи пар несколько, то и являлась и музыка. Старики же неумолкаемо играли в бостон и вист. Даниил же Григорьевич был учителем навигации императора Павла I и щедро награжден был от государя. Кроме чина действительнаго статскаго советника и анненской ленты 1-й степени, получил много денег и подарков, между прочим, пожаловано 5,000 душ крестьян Марье Михайловне, «на булавки», так именно и сказано. Старичек Волчков был очень скуп и собрал много. Часто любил разсказывать сон свой: когда он был еще в молодости очень беден, то видел во сне, что Божия Матерь ему подала кошелек с день­гами; он тотчас же приказал написать икону Богоматери, подающую ему кошелек, и что он, стоя на коленах, принимает дар. Сей образ всегда стоял у него в кабинете. Г.г. Волчковы, после нашествия французов, вскоре оба скончались в глубокой старости. Детей у них не было и имение все досталось племяннику их — г. Курманалееву.
С матушкиной стороны родни еще больше. Кроме Скура-

1) Жена сенатора Николая Евгеньевича Кашкина, сына генерал-аншефа Евгения Петровича Кашкина, бывшаго при Екатерине II первым «наместником» в Сибири.
Примеч. автора.

2) Дом их был на Поварской, в приходе Бориса и Глеба.
Примеч. автора.

товых, Тургеневых и Языковых, двоюродные: князья Голи­цыны — дети княгини Анны Ивановны. Бибиковы, Алмазовы, Кашинцевы, Опухтины, Кривцовы, Карповы, Веневитиновы, Былим-Колосовские, Тепловы, Хитрово, Лавровы.
Хотя и стыдно родню забывать, а многих забыл; так и всегда бывает, особенно в настоящем нашем веке. Часто и двоюродные друг друга не знают, стыдом и неприличием находят считаться родней.
В 1803 г., в первый раз от роду, был я в московском благородном собрании, т. е., на бале. Чувство неизъяснимое, не­забвенное на век осталось во мне, когда я вступил в славную ротонду, неожиданно представившуюся моему взору; я не хотел глазам варить и долго не вразумлялся, где я! Вот уж правду сказать: ног под собой не слышал, расхаживая в черном фраке и в красном тисненом казимировом жилете. Я думал, что наряднее меня не надо.
В продолжение зимы 1803 г. и до марта 1804, учили меня танцовать весьма пристально. Г. Меранвиль (танцмейстер ловкий, мужчина статный, расфранченный; везде бриллианты на нем помню: на руках по перстню и в галстуке большой перстень с желтым камнем (topase du Bresil) тысячи в две или более, двое часов с бриллиантовыми цепочками) долго хлопотал на­учить меня своему искусству; но успехи были плохи. Этот г. Меранвиль был сын стараго Меранвиля, учившаго еще тан­цовать матушку мою. Сверх сего, ездил я с сестрами моими в танцкласс — в дом к дяде Павлу Феодуловичу Левшину, котораго детей учил славный г. Иогель. Сей гений танцовальнаго искусства давал бывало маскарады в благородном собрании для учеников своих, по 10 руб. за билет, и в эти маскарады съезжались тысячи по две персон, где и я бывал, только танцовать не пускался.
По воскресеньям насажают нас в карету человек 8, вместе с детьми дяди Павла Феодуловича, и он нас оделит по пятаку серебром и отправят нас на бег на Москву-реку. Тут радость несказанная и лучшее наше было удовольствие ― на пожалованную сумму купить у конфетчиков коробочных попрыгунчиков или билетцев из драганту, петушков, собачек, часов и проч.,— каждый был по копейке ― и в совершенном удовольствии дома раскрываем сии фигурки, доставая оттуда печатные билетцы и читаем преглупейшие стихи; а после — снова склеивать, а подчас и грызть их, а как красками все руки и лица перепачкаем, то и получаем достойное награждение; за вихор, за уши и т. д.
Вот какой я дитя был, когда меня обрекли уже на воен­ную службу, да еще и в гвардии, на житье в страшном и великом городе.
В это время был в отпуску, в Москве, шурин покойнаго дяди Павла Феодуловича — лейб-гвардии Семеновскаго полка поручик Иван Николаевич Дурново 1). Кому же лучше было поручить меня, как не свату? Свату вручили сумму в 300 руб., благословили меня, поплакали всей семьей — и отпустили кораблик в открытое море. Г. Дурново, молодой человек, весельчак и благовоспитанный по тогдашнему времени, хотя и имел обо мне попечение, как о ребенке, но вез меня в свет свой, как овцу, отставшую от стада.
Что страннее и удивительнее этого, как в то время все вообще отправляли детей на службу! Только и помышляли об одном, как бы скорее получил офицерский чин, а знает-ли он хотя бы русскую грамоту порядочно, о том не заботились; выучив кое-как болтать по-французски и по-немецки, полагали курс науки конченным. Таким-то и я был ученым и недоученым, когда меня подхватили в кибитку и — марш в Петербург. Помню как бы сейчас, как меня восхищали колокольчик ямской и безпрестанная перемена лошадей, ибо я понятия не имел о почтовой езде. Дорога была предурная; ухабы меня так закачали, что я совсем обезпамятел, неделю целую мука эта продолжалась и я в самом изнеможенном положении готовился встретить столицу севера.

Н. Г. Левшин.

Примечание. Со времени определения автора на службу, в «Памятнике» осязательно чувствуется пробел. С этого места разсказ начинается с

1) Ныне генерал-майор. Сын генерала от инфантерии Николая Дмитриевича Дурново, бывшаго начальника кригс-комиссариата, котораго великая Екатерина уважала за безкорыстие и честность. Примеч. автора.

Он был кавалером орденов св. Владимира 1-й степ., Александра Невскаго и св. Анны; ум. в 1816 г. См. биографию Ив. Ник. Дурново в Военной Галлерее Зимняго дворца, III. VI.

февраля 1807 года; между тем, как из «Исторического сказания об выезде, военных подвигах и родословии благородных дворян Левшиных» мы знаем, что, находясь на службе в 1805 году, автор сделал поход в австрийския владения и 20-го ноября, того же года, принимал участие в сражении против французов при местечке Аустерлиц. К сожалению, всего этого не усматривается в дальнейшем разсказе автора «Памятника».

г. Орел.

http://mikv1.narod.ru/text/levshin.htm

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:32 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение, часть пятая

Тамрикоша писал(а):
Вот нашла кое-что, может пригодиться.

Культура застолья начала XIX века
КАЖДЫЙ, ГОВОРИЛИ, ДОЛЖЕН ЗНАТЬ ЧАС, В КОТОРЫЙ ХОЗЯЕВА ОБЕДАЮТ, ОПАЗДЫВАТЬ НЕПРИЛИЧНО И НЕВЕЖЛИВО

В годы, непосредственно предшествующие войне с Наполеоном, вспоминает Д.Н. Бегичев, «обедывали большею частью в час, кто поважнее в два, и одни только модники и модницы несколько позднее, но не далее как в 3 часа. На балы собирались часов в восемь или девять, и даже самые отличные франты приезжали из французского спектакля не позднее десяти часов».
Еще в 90-е годы XVIII века доктора «единогласно проповедовали, что и 3 часа за полдень в регулярной жизни для обеда несколько поздно, а четырех часов в отношении к здоровью они почти ужасались!» Однако несмотря на предостережения докторов, после войны обед «почти везде начался в 3 часа, а кое-где и в три часа с половиною».
Щеголи приезжали на балы за полночь.
Ужин после бала проходил в 2—3 часа ночи.
Г.Т. Северцев, автор статьи «С.-Петербург в начале XIX века», напечатанной в журнале «Исторический вестник» за 1903 год, отмечает: «В высшем обществе день начинался рано; в 10 часов вставали, обед происходил обыкновенно в 4—5 часов. <...> Жизнь среднего круга значительно разнилась от высшего. Здесь обедали в 3—4 часа».
Таким образом, как и в первое десятилетие XIX века, так и в 20—30 годы знать обедала на час, а то и на два часа позже среднего дворянства.
Кроме того, распорядок дня петербургской знати отличался от распорядка дня москвичей.
Москвичка Варвара Петровна Шереметева, приехавшая в Петербург в 1825 году, записывает в дневнике: «Вот Федя с нами обедал в 2 часа, это в Петербурге необыкновенно рано и нигде не обедают».
«В Петербурге утро не такое, как в Москве: выезжают в 4 часа к обеду», — сообщает в 1813 году княжна В.И. Туркестанова Фердинанду Кристину.
В отличие от Москвы, Петербург был городом деловых людей. По словам А.Я. Булгакова, «здесь все с утра до ночи работают, пишут, не с кем побалагурить».
«В Петербурге, — вспоминает В.И. Сафонович, — назначение дня для приемов считалось необходимостью, что представлялось удобным для того, чтоб желающие видеться не ездили даром к друг другу, а были уже уверены, что застанут дома; да и хозяевам лучше посвятить для приемов один день в неделю, нежели принимать каждый день и не быть никогда
покойным».
Журнал «Московский курьер» за 1805 год в рубрике «Парижские известия» сообщает: «Обедают здесь в пять часов по полудни и совсем не ужинают: ужин, говорят, расстраивает желудок и — карман, я думаю, не худо прибавить».
В периодическом издании «Дух журналов» за 1815 год опубликованы «Письма из чужих земель одного русского путешественника». В одном из них, с пометкой «Лондон, 13 сентября 1814 год», автор пишет: «Еще надобно вам сказать, что здесь только один раз кушают, а никогда не ужинают, разве слегка чего-нибудь перекусят. Но, как здесь завтракают дважды (в первый раз как встанут, чай с тостами; а во второй раз часу в первом посытнее; обедают же поздно часов в шесть, а в 10 часов ввечеру опять чай пьют с тостами), то ужин и не нужен: я так к этому привык, что думаю ничего не может быть натуральнее».
Этот европейский обычай находит своих сторонников и в России.
Архитектор В.А. Бакарев, работавший в усадьбе князя Куракина в 1820—1828 годах, вспоминает: «В отношении хлебосольства оно было в полной мере русское. Ежедневный обед — ужина никогда не бывало — начинался во всякое время года в три часа».
Академик живописи Ф.Г. Солнцев в своих воспоминаниях «Моя жизнь и художественно-археологические труды» рассказывает о том, какой распорядок дня господствовал в Приютине, имении президента Академии художеств А.Н. Оленина:
«Гостить у Олениных, особенно на даче, было очень привольно: для каждого отводилась особая комната, давалось все необходимое и затем объявляли:
в 9 часов утра пьют чай,
в 12 — завтрак,
в 4 часа — обед,
в б часов полудничают,
в 9 — вечерний чай;
для этого все гости сзывались ударом в колокол; в остальное время дня и ночи каждый мог заниматься чем угодно».
Обедом даже называли прием пищи в ночные часы. «Обедали мы ровно в полночь, а беседа и разговоры наши продолжались почти до утра», — читаем в «Воспоминаниях» А.М. Фадеева.
И все-таки в Москве европейские обычаи не прижились так, как в Петербурге. Иностранные путешественники сходились в едином мнении: в Москве резче выражен национальный характер, а в Петербурге жители менее держатся своеобразия в образе жизни.
Первый тост всегда произносил «наипочетнейший» гость.
«Обед обыкновенно состоял из 7—8 «антре»,.— рассказывает Ю. Арнольд. — После 3 перемены встает наипочетнейший гость и возглашает тост за здоровие Государя Императора и всего Августейшего Царского Дома. Затем другой почетный гость желает здоровья и счастья хозяину, третий пьет за здравие хозяйки. С каждой переменой меняются и вина, а общество все более воодушевляется; тосты растут; отец провозглашает тост в честь любезных гостей, потом следуют другие тосты; а когда доходит до 5-й, 6-й перемены, то уже общий смешаный гул идет по залу».
3 марта 1806 года членами московского Английского клуба был дан обед в честь князя Багратиона. С.П. Жихарев, описывая в дневнике это событие, отмечает: «С третьего блюда начались тосты, и когда дежурный старшина, бригадир граф Толстой, встав, провозгласил: «Здоровье государя императора!» — все, начиная с градоначальника, встали с мест своих, и собрание разразилось таким громогласным «ура», что, кажется, встрепенулся бы и мертвый, если б в толпе этих людей, одушевленных такою живою любовью к государю и отечеству, мог находиться мертвец. За сим последовал тост в честь князя Багратиона, и такое громкое «ура» трижды опять огласило залу».
Приведем еще одно описание обеда в Английском клубе. На этот раз — в честь московского генерала-губернатора Дмитрия Владимировича Голицына.
А.Я. Булгаков писал 13 апреля 1833 года своему брату: «Было 300 с лишком человек <...>.
После первого блюда начались тосты с куплетами, кои на хорах пели Лавров, Петрова и другие театральные певцы.
1-й куплет — Государю,
2-й — Императрице и наследнику,
3-й — благоденствию России,
4-й — князю Дм. Вл.,
Стр. 26
5-й — Москве,
6-й — Английскому клобу;
всякий тост был сопровождаем продолжительными рукоплесканиями и шумом чем ни попалось».
Таким образом, первый тост всегда произносили «за здровье Государя Императора».
И еще одна многозначительная деталь: первый тост поднимали после перемены блюд (чаще всего после третьей), тогда как современные застолья грешат тем, что начинаются сразу с произнесения тоста.
Если на обеде или ужине присутствовал Император, он произносил тост за здравие хозяйки дома.
Приведем рассказ графини Шуазель-Гуффье о пребывании императора Александра I в Литве, в доме графа Морикони: «Подали ужин. Император предложил руку хозяйке дома, чтобы перейти в столовую, которая так же, как и стол, была украшена цветами. Он отказался занять приготовленное ему почетное место и, с очаровательной живостью переставляя приборы, сказал. «Я Вас прошу, позвольте мне быть простым смертным, — я тогда так счастлив». <> Подняв стакан венгерского вина, он выпил за здоровье хозяйки».[ii]
Звучавшая во время обеда музыка в течение нескольких часов должна была «ласкать слух» сидящих за столом гостей.
О том, какое впечатление порой производила эта музыка на присутствующих, читаем в письме Марты Вильмот: «Вчера в 2 часа ездили к графу Остерману поздравить его родственницу с именинами <...>. Мы собрались в зале, который, как мне кажется, я вам уже описывала, с галереей, заполненной мужчинами, женщинами, детьми, карликами, юродивыми и неистовыми музыкантами, которые пели и играли так громко, как будто хотели, чтобы оглохли те, кого пощадили небеса. Совершенно не чувствительный к музыке, мой сосед справа князь *** кокетничал со мной при каждой перемене блюд, и мы оживленно беседовали, насколько это было возможно в ужасном грохоте».
Работавший в имении князя Куракина архитектор В.А. Бакарев отмечал в своих записках следующее: «За столом всегда играла духовая музыка, в дни именин его или супруги его — инструментальная, которая помещалась в зимнем саду, бывшем рядом со столовой».
Известная французская портретистка Элизабет Виже-Лебрен, прожившая в России несколько лет, спустя многие годы с восторгом вспоминала о «прекрасной духовой музыке», которую ей довелось слушать во время обедов как в царских дворцах, так и в домах русских аристократов: «Во время всего обеда слышалась прекрасная духовая музыка; музыканты сидели в конце залы на широких хорах. Признаюсь, я люблю слушать музыку во время еды. Это единственная вещь, которая иногда рождает во мне желание быть высокопоставленной или очень богатой особой. Потому что хотя аббат Делиль и повторял часто, что «куски, проглоченные в болтовне, лучше перевариваются», но музыку я предпочитаю любой застольной беседе».
Подаваемые за обедом зимой фрукты и овощи поражали иностранных путешественников не только своим изобилием, но и вкусом.
«Обед продолжался почти четыре часа, — пишет М. Вильмот. — Были спаржа, виноград и все, что можно вообразить, и это зимой, в 26-градусный мороз. Представьте себе, как совершенно должно быть искусство садовника, сумевшего добиться, чтобы природа забыла о временах года и приносила плоды этим любителям роскоши. Виноград буквально с голубиное яйцо». В другом письме она сообщает: «Мы ведем рассеянный образ жизни. Бесконечные балы, длящиеся по четыре часа кряду, обеды, на которых подаются всевозможные деликатесы, плоды совместного труда природы и человека: свежий виноград, ананасы, спаржа, персики, сливы etc. <...> Забыла упомянуть, что сейчас в Москве на тысячах апельсиновых деревьев висят плоды».


Тамрикоша писал(а):
Многие городские усадьбы московской знати славились теплицами и оранжереями. По словам Кэтрин Вильмот, «теплицы здесь — насущная необходимость. Их в Москве великое множество, и они достигают очень больших размеров: мне приходилось прогуливаться меж рядов ананасных деревьев — в каждом ряду было по сто пальм в кадках, а на грядках оранжереи росли другие деревья».
Сохранилось описание оранжереи Алексея Кирилловича Разумовского в Горенках близ Москвы, сделанное в начале XIX века: «<...> Мы вступили в оранжерею, под комнатами первого этажа находящуюся и в длину более 200 шагов простирающуюся. Мы очутились посреди искусственного сада из померанцевых и лимонных деревьев, состоящих в трех густых рядах и составляющих длинные аллеи <...>. Все дерева украшались плодами, хотя в нынешнем году снято оных более трех тысяч».
Вошла в историю и оранжерея Льва Кирилловича Разумовского в имении Петровском-Разумовском. Как пишет М.Г. Назимова, «в Петровском граф потерял даже то, что никакими деньгами восстановить нельзя было, а именно чудную оранжерею. В ней было до 50 редких экземпляров лимонных и апельсинных деревьев. Оранжерею подожгли крестьяне с двух концов, уже после ухода француза, озлившись на садовника, который выговаривал им за их равнодушие и отсутствие желания поспешить на помощь, чтобы удалить следы беспорядков, совершенных французами».
Если в Москве цитрусовые — апельсины и лимоны — можно было увидеть в оранжереях, то в Петербурге они были исключительно привозные, поэтому и стоили там недешево.
П. Свиньин сокрушался: «<...> нынче нельзя никому благопристойно позвать на обед без устриц, фазанов, апельсинов, шампанского и бургонского: А все это чужеземное и стоит звонкой монеты!»
О «заморских апельсинах», доставляемых в Петербург, рассказывает в своих воспоминаниях И.А. Раевский: «Петербург был нам гораздо более сроден, хотя и его мы не любили. Но все же там было менее скучных визитов и почти не было старых родственников, зато были веселые прогулки на Биржу, где мы смотрели на привозимых из-за границы попугаев, канареек и обезьян и где мы лакомились заморскими апельсинами, пряниками и пили инбирный квас».
В Петербург, однако, доставлялись не только «заморские» плоды, но и московские.
Изобилием всевозможных плодов славились московские императорские оранжереи.
В одном из «петербургских писем» (от 3 февраля 1809 г.) Жозеф де Местр сообщает: «На дворцовый стол подали семь чудных груш, доставленных из Москвы и стоивших 700 рублей. О них много говорили, история их и вправду занимательна.
В императорских московских теплицах вырастили только десять груш. Обер-гофмейстер, всегда угождающий французскому послу, предложил их для его празднества. В Москве тем временем какой-то мошенник украл все груши; его поймали и отдали в солдаты, но пока суд да дело, груши были проданы и увезены в Санкт-Петербург, а три и вовсе сгнили. Оставшиеся пришлось выкупать по сто рублей за каждую».
Не уступали московским и «обширные» царскосельские оранжереи. По распоряжению Александра I каждое утро садовник Лямин рассылал выращенные в оранжереях фрукты «разным придворным особам и семействам ген-адъютантов, кои занимали домики китайской деревни».
Мода на оранжереи, возникшая во Франции при Людовике XVI, распространилась и в России. Было принято не только подавать к столу фрукты из собственного сада, но и предлагать гостям прогуляться по саду или оранжерее после обеда.
Сады А.В.Браницкой в Белой Церкви вызвали восторг у английского путешественника, к воспоминаниям которого мы неоднократно обращались: «Она принадлежала к людям, полагающим, что каждая страна может и должна себя довольствовать. <...>
Я насчитал пятнадцать сортов фруктов. Все они были из садов нашей хозяйки. Персики, дыни и яблоки превосходного вкуса. Маленькая сахарница, полная мелким сахаром, была предложена графине, которая взяла щепотку и посыпала кусок дыни, бывшей у нее в руках, но сейчас же отправила сахарницу, заметив, что дыня сама по себе сладка.
После этого хозяйка дома, бросив вокруг себя взгляд, сопровождаемый любезной улыбкой, встала из-за стола: все встали по ее примеру, и многие из обедавших подошли поцеловать ей руку. Мы перешли в залу, где приготовлено было кофе.
Несколько минут спустя, графиня предложила мне прогулку по садам. Эти сады оказались достойными своей славы».
У графа Чернышева, пишет Н.Ф. Дубровин, «гости угощались с утра и до вечера; ели фрукты до обеда и после него; каждый, кто хотел, шел в оранжерею или фруктовый сарай и срывал сам с дерев плоды».
Садоводство было любимым развлечением многих дворян. Известный библиофил, директор Публичной библиотеки, сенатор Д.П. Бутурлин был, по воспоминаниям его сына, страстным садоводом:
«В Белкине отец наш предавался вполне любимым своим занятиям по садоводству, в чем он был таким же сведущим охотником, как по библиофильству. На большую площадку, называемую выставкою, выносились на лето из двух больших оранжерей померанцевые и лимонные деревья громадного роста в соответствующих им кадках. От установленной этими деревьями площадки шла такая же в двух рядах аллея. Всех было более 200 <...>. На этой площадке собиралось каждый день в 8-м часу вечера все общество для чаепития. Подобную коллекцию померанцевых деревьев я видал только в Останкине и Кускове».
Нередко в переписке начала XIX века встречаются просьбы выслать или привезти те или иные семена, деревья. А.А. Бороздина пишет сыну из Петербурга в Неаполь в 1801 году: «Писала я к тебе, голубчик, чтоб ты купил эстампов, вазов и транспарантов: если можно, купи и пришли на корабле тоже, как там ничего не значут, — деревья лимонныя, апельсинныя, померанцовыя, персиковыя и лавровыя <...> Тоже, батюшка, луковиц и разных семен и других каких редких плант и арбрисю: ты знаешь, мой друг, што ето мое удовольствие; у меня к дому пристроена маленькая ранжерейка, — то надобно ее наполнить, а здесь всю ето дорого; пожалуста, батюшка утешь меня этим, а больше всего тебя прошу — пришли ко мне портрет свой в табакерку».[ii]
Высланный осенью 1822 года за шиканье артистке Семеновой П.А. Катенин поселяется в своем имении Шаево Костромской губернии, откуда пишет Н.И. Бахтину 7 сентября 1828 года: «Не забудьте, милый, хоть из Одессы, привезти с собою семян хороших, огородных, то есть капусты разной, тыкв и душистых трав; хочется на нашем севере, где ровно ничего не знали и где я уже кое-что развел, развесть еще получше.
Не думайте, однако, чтобы я в деревне сделался Диоклетианом[iii] или Кандидом[iv] садовником: нет, я не имею ни особой склонности к мелким сельским работам, ни достаточного досуга, чтобы подробно в них вникнуть; я уверен, что нет жизни, более исполненной трудов, как жизнь русского деревенского помещика среднего состояния».
Небывалых размеров ананасы, дыни, персики, арбузы, выращенные в собственных оранжереях и теплицах, хозяева посылали в подарок своим родным и знакомым.
«Жихарев мне прислал преогромный ананас своего воспитания (с лишком три фунта)», — пишет брату К.Я. Булгаков.
Повседневный быт представительниц высшего света отличался от образа жизни провинциальных дворянок.
Нередко жительницы усадеб заправляли всеми делами в имении.
Столичные аристократки были далеки от хозяйственных хлопот.
В круг ежедневных обязанностей помещицы входило следить за приготовлением еды.
Дамы высшего общества избегали заходить в кухню. Это считалось дурным тоном.
Автор «Поваренного календаря», изданного в 1808 году, посвящая свой труд «высокопочтеннейшим российским хозяйкам», адресует его в первую очередь дворянкам «средней руки»: «Хотя я не исключаю от сей обязанности хозяек домов знаменитых и богатых, кои, не знаю, почему, себя лишают своего права и великого удовольствия заниматься внутренним хозяйством своего дома, <...> обращаюсь к хозяйкам среднего состояния».
Однако к концу первого десятилетия XIX века ситуация несколько изменилась: представительницы высшего света стали проявлять интерес к ведению хозяйства.
«Переходя снова к описанию общества того времени, — отмечает Г.Т. Северцев, — нельзя не упомянуть о модном увлечении хозяйством. Даже богатые люди, не привыкшие считать свои расходы, следовали этой моде и сами отправлялись один раз в неделю для закупки всего необходимого.
Это увлечение проникло к нам также из Англии, являвшейся в то время идеалом экономии и правильного ведения хозяйства.
Обыкновенно днем закупок являлась суббота.
Уже с девяти часов утра и вплоть до двенадцати тянулась целая вереница экипажей в Гостиный двор.
Разодетые в дорогие костюмы хозяйки, поддерживаемые сопровождавшими их лакеями, выскакивали на полутемную
Стр. 66
галлерею. Пройти через толпу разряженных, разговаривающих между собою дам, было затруднительно <...>.
В Гостином дворе продавались в то время все товары, исключая мяса, рыбы и зелени. Последнее приобреталось, как и теперь, на Сенном рынке, куда направлялись экипажи хлопотливых хозяек после того, как все необходимое было закуплено в Гостином дворе и в Милютиных рядах, существовавших уже в то время и считавшихся лучшими в столице.
На Сенной рынок ездили чаще».
В расходной книге одной из тогдашних хозяек отмечено следующее:
«Заплатила за убоину по 7 руб. 40 коп. за пуд ассигн.
Солонину предлагали по 6 руб. ассигн. Дорого.
Купила 10 пар рябых, заплатила 70 коп. ассигн. за пару.
К рыбе и не приступись, ах, ты батюшки, за семгу норовят 45 коп. ассигн. за фунт взять.
Свежую икру платила 1 рубль 70 коп. ассигн., а паюсную мартовскую — рубль с гривной.
Сиги отдали бы по 45 коп. ассигн. за штуку, а белугу просили четвертак.
Масло коровье купила 8 '/2 рублей ассигн. за пуд».
«Мода на экономические закупки и ведение хозяйства продолжалась недолго.
Регулярные кортежи на Сенной рынок экипажей высшего круга прекратились, в Гостиный же продолжали ездить, но не только в одну субботу, как раньше.
Хозяйством начали снова заведывать различные метрдотели, повара, лакеи, а хозяйки успокоились после чуть ли не полуторогодичного, чуждого им ради моды, занятия».
Впрочем, не только мода заставляла светских львиц вести расходные книги.
Интерес некоторых дам высшего общества к ведению домашнего хозяйства объяснялся, по словам мемуаристов, их скупостью.
Э.И. Стогов рассказывает о жене киевского генерала-губернатора Д. Г. Бибикова:
«Бибиков и жена его были очень скупы.
Барыня большого света, где не принято заниматься хозяйством, она сама, заказывая обед, назначала точное количество всякой провизии и даже число яиц для всякого кушанья, но этого никто не знал из посторонних, кроме, конечно, меня.
Софья Сергеевна однажды меня удивила, когда, разговаривая наедине со мною, она до самой подробности означила базарную цену всякой безделицы: говядины, крупы, муки, масла, яиц и даже цену соли. Все это было совершенно верно.
Когда я изъявил удивление, она много смеялась и говорила, что ее нельзя надуть ни в чем; она ясно и верно означила мне, сколько и чего потребно для каждого кушанья».
Скупость графини А.В. Браницкой, свидетельствует Ф.Ф. Вигель, не мешала ей быть прекрасной хозяйкой и мудрой супругой:
«Несмотря на свою скупость, графиня Браницкая нанимала изящнейшего повара-француза и ничего не щадила для стола, дабы сим приятным занятием отвлечь супруга от хозяйственных дел, в которых он ничего не понимал и в кои от скуки он захотел бы, может быть, мешаться».
Знаменитый гастроном, писатель Брилья-Саварен в книге «Физиология вкуса» писал о влиянии гастрономии на супружеское счастье:
«Гастрономия может только в таком случае оказать существенное влияние на супружеское счастие, если она разделяется обоими сторонами.
Два супруга-гастронома имеют повод сходиться по крайней мере один раз в день, ибо даже те, которые спят на разных постелях (таких много), едят, по крайней мере, за одним столом; у них общий предмет для разговора, всегда новый; они говорят не только о том, что едят, но и о том, что ели или будут есть; они беседуют о том, что видели у других, о модных блюдах, новых изобретениях; а известно, семейные беседы имеют особую прелесть.
Музыка также доставляет большое наслаждение тем, кто ее любит, однако надо учиться ей, а это трудно. Кроме того, случится насморк, нет нот, инструменты расстроены, или мигрень, или просто лень.
Напротив, одна и та же потребность зовет супругов к столу и удерживает их там; они оказывают друг другу ту мелкую предупредительность, в которой заметно удовольствие одного предлагать услуги другому; от того, как проходит обед, многое зависит для супружеского счастия».
Современным читательница советуем прислушаться к словам автора уже упоминаемого «Поваренного календаря»:
«Когда хозяин занимается делами и хозяйством внешним, после трудов своих возвращается он во объятия своей супруги, ее долг тогда — подкрепить его здровыми и вкусными снедями, и сколько приятна снедь, руками милыми приготовленная!
Ибо не количество, но приятность снедей более восстановляет после утомления и поддерживает тело в здоровом состоянии».
Хорошая еда, утверждает Брилья-Саварен в главе «Гастрономия женщин», способствует не только долголетию, но и сохранению красоты:
«Рядом серьезных и точных наблюдений доказано, что питательная, вкусная пища надолго задерживает появление на лице морщин старости.
Она придает глазам более блеска, коже — более свежести, укрепляет мускулы; так как морщины, страшные враги красоты, происходят вследствие сокращения мускулов, то смело утверждают, что при одинаковых почти обстоятельствах те, которые умеют хорошо есть, 10 годами моложе тех, которые чужды этой науки».
Пожалуй, стоит задуматься над этим.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:33 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение, часть шестая

Тамрикоша писал(а):
К середине XVIII века чай в России употребляли больше, чем в Европе а в Москве больше, чем в Петербурге. Петербуржцы начинали день с кофе.
А я, проспавши до полудня, Курю табак и кофий пью,— писал Г.Р. Державин.
По словам бытописателя Москвы И.Т. Кокорева, чай был пятой стихией жителей Белокаменной. В начале XIX века москвичи предпочитали пить чай из стаканов и многие, как свидетельствует Д.И. Свербеев, с недоверием относились к петербургскому обычаю разливать чай в большие чашки.
Благодаря драматургии Островского, отмечает историк русской кухни В.В. Похлебкин, с последней трети XIX века чай стал считаться в русском народе купеческим напитком, «несмотря на то, что в действительности, исторически он был с середины XVII и до середины XIX века, то есть, в течение 200 лет, преимущественно, а иногда и исключительно, дворянским! Но дворянская литература, как ни старалась отразить этот исторический факт, не преуспела в этом отношении»[ii].
Художественная литература, может быть, и не преуспела, а вот мемуарная содержит огромное количество описаний чайного стола, который имел очень важное значение в жизни дворянства. Из мемуарных источников мы узнаем о ценности чая в дворянской среде начала XIX века.
П.П. Соколов, сын знаменитого живописца П.Ф. Соколова, вспоминал: «Чай тогда только что начинал входить в употребление, и лишь у очень богатых людей его подавали гостям. Цыбик прекрасного чаю был подарком незаурядным».
Помещицы хранили чай не в кладовой, не на кухне, а у себя в спальне, в комоде.
Е.П. Квашнина-Самарина отмечает в своем дневнике:
«Рассыпали цыбик чаю, присланный от Якова Ларионова, заплачен 525 р.
Вышло из оного 57 фунтов чаю, пришелся фунт по 9 руб. 23 коп.
В большой ларец, обитой внутри свинцом, вошло 23 фунта. 1 фунт подарен Иванушке.
Около полфунта, бывшего с сором, роздано девушкам.
Остальной положен в комоде в спальне» (1818г., январь, 21).
Сахар в помещичьей среде был также большой редкостью. Сама хозяйка ведала выдачей сахара.
«Сахар в доме у нас ценился чуть-чуть не наравне с золотом, — вспоминает Д.И. Свербеев, — расчетливая тетушка как бы отвешивала каждый кусочек, запирала его за тремя замками и в ее отсутствие, а иногда и при ней бывало немыслимо достать себе кусочек этого обыкновенного лакомства, которого через несколько лет после у меня на заводе с грязного пола сушильни сметались рабочими метлами целые кучи».
Продукты, сопровождающие чай, были самые разнообразные: сахар, молоко, сливки, варенье, хлебные и кондитерские изделия. Пить чай по-русски означало пить его с едой и сладостями.
П.А. Смирнов в «Воспоминании о князе Александре Александровиче Шаховском» приводит рассказ драматурга о его знакомстве в 1802 году в мюнхенской гостиннице с Гёте. Знаменитый немецкий поэт пригласил князя Шаховского «вечером придти к нему на чай».
«Настал вечер, и после размена разных учтивостей, относящихся к обоим лицам, они вскоре познакомились и занялись толкованием о литературе германской, а в особенности русской. Среди разговора им подан был в самом деле чай, но без обычных наших кренделей и булок. Князь, имея обыкновение пить чай с чем-нибудь сдобным, без церемонии позвал человека и велел ему принести несколько бутербродов или чего-нибудь в роде этого. Приказ был исполнен; вечер пролетел и кончился очень приятно, но каково было удивление князя Шаховского, когда утром ему подали счет, в котором было исчислено, с показанием цен все съеденное им в гостиннице, ибо Гёте отказался от платежа, отзываясь, что он князя звал на чай, а не на требованные бутерброды».
Особенно любили дворяне пить чай с вареньем. Иностранцы с восторгом отзывались о вкусе русского варенья.
Служивший в рядах французской армии голландец генерал Дедем, вспоминая свое пребывание в Смоленске в 1812 году, писал: «Я ел на ужин варенье, которое было превосходно; судя по огромным запасам, которые мы находили везде, в особенности в Москве, надо полагать, что русские помещики истребляют варенье в огромном количестве».
Варенье было любимым кушаньем русских дворян. На обеде у министра юстиции Д.П. Трощинского «<...> шампанское лилось рекою, венгерское наполняло длинные бокалы, янтарный виноград таял во рту и услаждал вкус; одних варенье в было 30 сортов».
Из воспоминаний А.М. Фадеева узнаем, что даже в буфете петербургского театра среди разных закусок, стоявших на столе, помещалась «огромная ваза, вроде чана, с варением».
Известно, что любимым вареньем А.С. Пушкина было крыжовенное. Н.О. Пушкина, мать поэта, с удовольствием готовила варенье, живя летом в имении Михайловское. «<...> Сегодня я пешком ходила в Михайловское, что делаю довольно часто, единственно чтобы погулять по нашему саду и варить варенье; плодов множество, я уж и не придумаю, что делать с вишнями; в нынешнем году много тоже будет белых слив», — пишет она в августе 1829 года дочери в Петербург.
Наверняка многие хозяйки могли похвастаться вкусом сваренного ими варенья. И не только хозяйки. Князь Д.Е. Цицианов «всегда сам варил варенье за столом в серебряной чаше на серебряной конфорке».
Со времен войны 1812 года широко известен был чай с ромом, неоднократно упоминаемый А.С. Пушкиным:
Оставя чашку чая с ромом, Парис окружных городков Подходит к Ольге Петушков.
В «Старой записной книжке» П.А. Вяземского в разделе «Гастрономические и застольные отметки, а также и по части питейной» помещен такой анекдот: «Хозяин дома, подливая себе рому в чашку чая и будто невольным вздрагиванием руки переполнивший меру, вскрикнул: «Ух!». Потом предлагает он гостю подлить ему адвокатца (выражение, употребляемое в среднем кругу и означающее ром или коньяк, то есть, адвокатец, развязывающий язык), но подливает очень осторожно и воздержно. «Нет, — говорит гость, — сделайте милость, ухните уже и мне».
Однако следующий анекдот (из рукописей Ивана Маслова) позволяет говорить о том, что чай с ромом был известен в России еще в XVIII веке: «Известный Барков, придя к Ивану Ивановичу Шувалову, угащиваем был от него чаем, причем приказал генерал своему майордому подать целую бутылку настоящего ямайского рому, за великие деньги от торговавшего тогда некоторого английского купца купленную. Разбавливая же оным чай и помалу отливая да опять разбавляя, усидел Барков всю бутылку, а потом стакан на блюдце испрокинувши, приносил за чай свое его превосходительству благодарение. Почему, измеряясь над оным сострить, предложил ему сей вельможа еще чаю. На сие Барков: «Извините, ваше превосходительство, ибо я более одного стакана никогда не употребляю».
Чай пили как за большим столом, так и за отделным чайным столиком. Обычай разливать чай за отдельным столом пришел в Россию из Европы в последнюю четверть XVIII века.
«Перед диваном стоял стол замореного дерева, покрытый чайной пунцовой скатертью ярославского тканья. На столе — чайный прибор, продолговатый, с ручкою наверху, самовар красной меди, больший поднос с низенькими, на китайский образец, чашками, масло в хрустальной граненой, маслянице, сухари и тартинки в корзинках, сливки в кастрюлечках», — читаем в повести А. Заволжского «Соседи», опубликованной в «Московском наблюдателе» за 1837 год.
7 сентября 1815 г. помещица Е.П. Квашнина-Самарина записывает в дневнике: «Купить в Петербурге: карту Европы, книгу землеописания России; для чайного стола ярославскую салфетку величиною 1 арш. 10 верш., голубую с белым».
Ярославские скатерти или салфетки (в зависимости от размера чайного стола) были очень популярны в пушкинское время. В XVIII веке, предпочтение отдавалось голландскому столовому белью. В следующем столетии в России начинают производить превосходное льняное полотно. Новгород и Ярославль становятся центрами льняной промышленности. Любопытно, что салфетки для чайных столов были как белые, так и цветные.
Чайный стол сервировался заранее. Удовольствие разливать чай за столом хозяйка могла уступить только взрослой дочери. Чай у Лариных в «Евгении Онегине» наливает гостям не хозяйка дома, а ее дочь Ольга:
Разлитый Ояьгиной рукою, По чашкам темною струсю Уже душистый чай бежал, И сливки мальчик подавал.
Хороший тон не рекомендовал гостям дуть на чай, чтобы он остыл и пить чай из блюдечка. Рассказывая о нравах иркутских дворян, И.Т. Калашников отмечает: «Пить чай досыта почиталось невежеством.
Старые люди говорили, что гости должны пить одну чашку, три чашки пьют родственники или близкие знакомые, а две — лакеи. Подаваемые сласти брали, но есть их также считалось неучтивостью. Гостья брала их и клала куда-нибудь подле себя».
Трудно сказать, в какое время возник у русских обычай «опрокидывать» на блюдце чашку вверх дном, давая тем самым понять хозяйке, что больше чая предлагать не следует.
«Вторую чашку Лука Иванович начал пить с толком и вдыханием аромата, паром поднимавшегося над чашкой, — читаем в воспоминаниях А.Е. Ващенко-Захарченко. — Переворотив чашку на блюдечке, дядюшка поставил ее на стол, но радушная хозяйка молча принесла третью и просила дядюшку еще кушать».
Накрыть чашку блюдцем также означало, что чаепитие завершилось.
В Европе существовал другой обычай.
Об этом рассказывает в записках А.А. Башилов: «В Дрездене жил граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Как русскому не явиться к такому человеку? Покойный Александр Алексеевич Чесменский приехал за мною и повез меня к старику. Не могу умолчать вам, друзья мои, что вечер этот чуть не сделался для меня Демьяновой ухой, и вот как это было: расфранченный и затянутый, приехал я к графу; мне тогда было 20 лет, следовательно, и молодо, и зелено. Граф меня очень милостиво принял, и на беду — это случилось в тот час, когда гостям подают чай.
Тогдашний обычай нас, русских вандалов, состоял в том, что, ежели чашку чаю выпьешь и закроешь, то значит: больше не хочу; а у просвещенных немцев был другой обычай: надобно было положить в чашку ложечку, и это значит: больше не хочу.
Вот я выпил чашку и закрыл; минуты через две подали мне другую; боясь отказать человеку, чтоб его не бранили, я выпил и опять закрыл, и уже вспотел, бывши стянут, как я уже выше сказал. О, ужас! Является опять третья чашка; боясь навлечь негодование, как я выше сказал, я и третью выпил.
Наконец, является четвертая; как пот лил с меня градом, я решился сказать: «Я больше не хочу». А он, злодей, желая себя оправдать, весьма громко мне сказал: «Да вы ложечку в чашку не положили».
Тут я уже не только что пропотел, но от стыда сгорел и взял себе на ум — вглядываться, что делают другие, а русский обычай оставить».
Европейский обычай класть в чашку ложечку, вместо того, чтобы опрокидывать чашку, ввел в Петербурге П.П. Свиньин.
«По крайней мере он уверял в этом всех и каждого, и не только словесно, но даже печатно, именно в предисловии к книге, изданной им в 20-х годах, иллюстрированной видами Петербурга», — свидетельствует В.П. Бурнашев.
С европейскими «питейными» обычаями русских читателей знакомил «Московский курьер». На страницах этого издания помещались следующие заметки: «Знатные люди, или богатые, совсем не пьют чаю или кофе; но шоколад и другой напиток, сделанный из разных пряных кореньев, уваренный вместе с яйцом и сливками, поутру охотно всеми употребляется с сахарными сухарями, которые служат вместо сахару».
В разделе «Изобретения» находим другое сообщение: «В Швеции продают чай, который не есть чай; в Париже выдумали род сего же напитка и назвали: кофей здоровья, для составления которого употребляют -почти все специи, кроме настоящего кофея. Напиток сей в древности был употребляем греками и состоял из сарачинского пшена, простой пшеницы, миндаля и сахару, смешенного и истертого вместе. Кофей сей потому называют кофеем здоровья, что настоящий поистинне может носить имя кофея нездоровья. Желательно знать, так ли будет употреблено здоровое, как употребляли нездоровое».
Однако ни горячий шоколад, ни «кофей здоровья», ни другие модные в Европе напитки не пришлись так по сердцу русскому дворянству как крепкий душистый чай.
Вольтер называл Англию страной обедов, а англичан обедающим народом. В России также сложилось представление об англичанах как о «кушающей нации». Причем в глазах русских англичане выглядели не просто любителями вкусно поесть, а тонкими ценителями кулинарного искусства и ярыми сторонниками «умеренности в еде».
«<...> особенность английского характера, — пишет «Московский наблюдатель», — состоит не в одном том, чтоб только самому есть; нет, истинный британец должен почти с таким же удовольствием смотреть и на то, как другие едят».


Тамрикоша писал(а):
С начала XIX века в России было немало поклонников английского уклада жизни.
Входят в моду «английские завтраки». В числе их первых почитателей был М. Сперанский. «К счастию его, был он женат на девице Стивене, дочери бывшей английской гувернантки в доме гр. Шуваловой; он ее лишился, но сохранил много из навыков ее земли, — читаем в «Записках» Ф.Ф. Вигеля. — Например, тогда уже завтракал он в 11 часов, и завтрак его состоял из крепкого чая, хлеба с маслом, тонких ломтей ветчины и вареных яиц».
Обеды на английский манер, которые устраивали русские англоманы, отличались немногочисленностью гостей. Они не сопровождались музыкой: «наслаждения, доставляемые посредством слуха, препятствуют тем наслаждениям, которые доставили бы нам гастрономические действия желудка». И самое главное: обеды эти были не обременены «множеством кушаний». Никакого излишества! Простота и изящество вкуса почитались «главными стихиями» английского обеда[ii].
Возможно, в пику широко распространенному представлению об умеренных в еде англичанах появлялись в журналах того времени подобные сообщения: «Какая-то г-жа Бирч в Англии подчивала в прошедшие святки своих гостей пастетом, заключавшим в себе четыре гуся, четыре индейки, два кролика, восемь фазанов, шестнадцать рябчиков, две четверти теленка, пятьдесят шесть фунтов свежей ветчины и семьдесят фунтов масла. Гости, числом четверо, уничтожили его до последнего кусочка: дай Бог сохранить им такой аппетит до следующих святок».
Рассказывая о своем пребывании в Англии, Ф.И. Иордан отмечает «английский обычай обедать без супа». Национальное английское блюдо суп тортю (суп из черепахи) могли позволить себе только очень богатые люди, «ибо стоимость одной ложки тортю равняется денным издержкам целого семейства низшего достатка».
«Черепаха, из которой готовится это блюдо, продукт не такой высокой уж ценности, а поднимают цену этого супа главным образом многочисленные составные его части», — читаем в первом номере журнала «Кулинар» за 1910 год.
Суп тортю варили 6—7 часов, заправляли вином, а также ароматическими травами и специями (розмарином, тимьяном, тмином, сельдереем, майораном, гвоздикой и др.).
В 1804 году Франсуа Аппер изобрел консервы, появилась возможность доставлять в консервированном виде черепаший суп из Англии в страны Европы.
В 1821 году К.Я. Булгаков сообщал брату о том, что граф М.С. Воронцов прислал ему из Лондона «черепаховый суп, изготовленный в Ост-Индии».
Консервированный суп получали в России только богатые представители высшей аристократии. В их числе был и петербургский богач, граф Гельти. «Излишне описывать изысканность обеда; достаточно сказать, что подавали и черепаховый суп прямо из Англии, и какие-то гаврские рыбы, и артишоки, неслыханной величины», — писал в своем дневнике Ф. Толстой.
Блюдо, которое имитировало черепаший суп, приготовлялось из телятины и также называлось суп тортю. Требовалось особое умение и терпение, чтобы приготовить это блюдо.
Известен анекдот о деревенском поваре, «накормившем» гостей супом тортю.
«Попал он в Питер с молодым барином, который, уезжая, поручил и его, и квартиру свою, и пр. надзору приятеля; последний всегда ценил кулинарные способности повара относительно коренных русских кушаний.
Как-то приятель похвалился этими его способностями перед знакомыми и пригласил их обедать, заказав повару кислые щи с кишками, начиненными кашею, и бараний желудок, упрашивая повара отличиться, так как у него будут обедать важные господа.
Перед обедом он спросил повара, все ли у него будет хорошо.
«Будьте спокойны, не ударим лицом в грязь» — был ответ.
Садятся за стол, и вдруг подают какую-то бурую похлебку; недоумевая, в чем дело, посылают за поваром для объяснений, и он важно отвечает: «Просили, чтобы было все хорошо и что гости будут важные, я и понял и лицом в грязь не ударил, вместо щей изготовил суп тортю, а вместо желудка — молодых цыплят с зелеными стручками под белым соусом, как будто не знаю, что вы изволили смеяться насчет желудка, станут господа такую дрянь кушать!!!»
Русско-английский «характер» носили обеды в доме М.С. Воронцова, которому довелось быть послом России в Англии. Свой дипломатический талант он проявлял и в гастрономии: его любимый обед, вспоминал А.И. Дондуков-Корсаков, состоял из русских щей и английского ростбифа, «всегда подаваемого с рассыпчатым картофелем».
Ростбиф представляет собой бычью вырезку, приготовленную так, что середина остается полусырой, сохранияя ярко-розовый цвет свежего мяса. Типично английский ростбиф едят в холодном виде.
«К ростбифу жарится особо картофель, а сок из-под говядины бережно сливается в подливник и подается особо, к ростбифу».
«Обыкновенное и вечное блюдо англичан составляет порция отличного ростбифа с чудным картофелем, поданная с большою опрятностью, и кусок честерского сыра, к ним ½ пайнта[iii] портера с Элем», — пишет в своих воспоминаниях Ф.И. Иордан.
«Английский сыр из Шешира» был известен во всей Европе. Шеширом в прошлом столетии называли графство Чешир. Вероятно, корень «чеши» резал слух: бытовой язык света отличался «необыкновенной осторожностью и приличием в словах и выражениях». «Шеширский» сыр чаще всего называли честерским (от названия административного центра графства).
О кулинарных и «питейных» пристрастиях англичан ходило немало анекдотов.
В «Московском вестнике» за 1828 год помещен, к примеру, один из них: «Едва ли кто выразил свое желание так явственно, так сильно, как это удалось сделать одному англичанину. Ему обещались исполнить три желания.
«Чего ты хочешь?»
«Портеру на всю мою жизнь столько, сколько я выпить могу».
«Будешь иметь его. Второе желание какое?»
«Бифстексу столько, сколько съесть могу».
«Хорошо. В чем же состоит третье?»
«Черт возьми, — отвечал англичанин, подумав, в умилении, — я желал бы еще немножко портеру»«.
Бифштекс — нарезанное крупными «кубиками» филе говядины, прожаренное на сильном огне без добавления соли и приправ. Обильно посыпанное зеленью (петрушкой, укропом, сельдереем) подается к столу с куском холодного сливочного масла. Это английское национальное блюдо с XVIII века входило в меню русских дворян.
Однако многие считали английскую мясную кухню излишне грубой.
«Рост-биф, бифстекс есть их < англичан — Е. Л.> обыкновенная пища, — отмечает в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзин. — От того густеет в них кровь; от того делаются они флегматиками, меланхоликами, несносными для самих себя, и не редко самоубийцами».
«Французский обед, как поэзия, веселит вас, и вы с улыбкой и с каким-то удовольствием встаете из-за стола, — пишет Ф.И. Иордан, — английский же обед, в виде тяжелой прозы, возбуждает в вас материальную грубую силу: вы хладнокровно смотрите на окружающее, ничто вас не веселит».
Склонность англичан к задумчивости во многом объяснялась современниками употреблением в пищу грубых мясных блюд.
Ф. Булгарин в одном из очерков так определяет характер англичан: «Холодность в обращении, самонадеянность, гордый и угрюмый вид, пренебрежение ко всему, молчаливость — вот что составляет основание характера сынов Альбиона! Не только шумную радость, громкий смех, но даже снисходительную улыбку англичанин почитает неприличным, без важных побудительных причин. Восхищение и увлечение англичанин причисляет к признакам глупости <...>. Есть очень много англичан умных, ученых, необыкновенно честных, благородных и великодушных, не взирая на все странности, но едва ли есть англичане любезники, дамские угодники и прислужники!»
ОБОЗ ОБЫЧНЫЙ, ТРИ КИБИТКИ ВЕЗУТ ДОМАШНИЕ ПОЖИТКИ[i]
Многие помещики предпочитали способ езды «на своих» или «на долгих», т. е. лошадей не нанимали, а пользовались своими. При езде «на своих» снаряжали целый обоз, состоящий из множества вещей, продуктов, корма для лошадей. В громоздких дорожных каретах были предусмотрены самые разнообразные приспособления для перевозки провизии и кухонной утвари.
«Наконец, день выезда наступил. Это было после крещенья. На дорогу нажарили телятины, гуся, индейку, утку, испекли пирог с курицею, пирожков с фаршем и вареных лепешек, сдобных калачиков, в которые были запечены яйца цельными совсем с скорлупою. Стоило разломать тесто, вынуть яичко и кушай его с калачиком на здоровье.
Особый большой ящик назначался для харчевого запаса.
Для чайного и столового прибора был изготовлен погребец. Там было все: и жестяные тарелки для стола, ножи, вилки, ложки и столовые и чайные чашки, чайники, перечница, горчичница, водка, соль, уксус, чай, сахар, салфетки и проч.
Кроме погребца и ящика для харчей, был еще ящик для дорожного складного самовара.
Лет за 50 без всего этого путешествовать с семейством было почти невозможно», — пишет в «Преданиях и воспоминаниях» В.В. Селиванов.
В некоторых каретах был даже ледник. Описание такой кареты содержится в путевых заметках немецкого путешественника Отгона фон Гуна:
«Мне случилось видеть здесь у проезжавшей графини Апраксиной, с которой также имел честь познакомиться, повозку, содержащую в себе ледник и вообще все в дороге для стола нужные припасы. Я полюбопытствовал рассмотреть ее во всех частях, и нашел в самом деле вещью весьма полезную для богатых людей: ибо имея такую повозку, можно с собою возить на несколько дней всякого запасу.
Повозка сия состоит в обыкновенном каретном ходе, меньшего токмо размера. Вместо корпуса каретного или колясочного висит на рессорах ящик кубического вида, обитый листовым железом. Отворя крышку, в самом верху лежат два складные столика, величиною с обыкновенные карточные, и ящик с чайным и кофейным прибором.
Под сими в средине сундук с столовым сервизом на двенадцать персон, по сторонам коего поделаны вынимающиеся места для стаканов и рюмок, а под сими для карафинов, штофов и бутылок.
В самой же средине под ящиком, что с сервизом, находится довольно пространное место, жестью выбитое для льда, в котором можно весьма удобно возить вещи или припасы, порче подверженные. Из ледника выходит трубка в самый низ, для стока воды от тающего льда.
Под самым корпусом есть еще 'выдвижной ящик, для кухонных железных вещей, как то: таган, рашпора, вертеля и прочего.
Под козлами привязывается сундук с кухонною медною посудою, а на запятках с бельем.
Таковая повозка действительно весьма полезна, как я уже и сказал выше, для богатых людей, кои в состоянии платить для своих прихотей прогоны за четыре лишние лошади: ибо вся повозка вообще, когда нагружена, довольно тяжела».
М. Вильмот подробно описывает выезд другой аристократки, графини Е. Дашковой:
«Вам интересно узнать состав нашего каравана. Он не менялся со времени выезда из Троицкого.
Сразу после молебна тронулась повозка, на которой ехали дворецкий с двумя поварами и были нагружены кухонная утварь, провизия и стол.
Кухню отправили на час раньше, чтобы повара успели найти место, развести огонь и приготовить обед. <...>
Обед был очень хорош. Его подавали на серебряной посуде: тарелки, ложки, стаканы для вина etc. — все из серебра. Я не могла представить, что в дороге возможна такая великолепная сервировка — посуды, уложенной в небольшой сундук, хватило, чтобы 6 —7 человек обедали, как на изысканном пиршестве: со сменой тарелок, салфеток etc.».
Выезд в Москву на зимнее житье был главным событием года в жизни помещиков, которые запасались таким количеством еды, что ее вполне хватало на весь срок их пребывания в Белокаменной.
Об этом читаем в воспоминаниях барона фон Гольди:
«Большая часть повозок шла с барскою провизией, потому что не покупать же на Москве, в самом деле, на всю орду продовольствие и весь вообще харч.
Так, три отдельные воза шли с одними замороженными Щами. Щи эти, сваривши дома в больших котлах, разливали обыкновенно в деревянные двух или трехведерные кадки и замораживали, и в таком лишь виде подвергали путешествию. На станциях и вообще на ночлегах, где господа останавливались, если надо людям варить горячее, отколят, сколько потребуется кусков мороженных щей, в кастрюлю на огонь, и через полчаса жирные превкусные щи из домашней капусты, с бараниной или говядиной, к вашим услугам.
Таким же манером шла одна или две подводы с мороженными сливками.
Две подводы с гусиными и утиными потрохами, да столько же с гусями и другой домашней провизией, гречневые крупы возились четвертями и кулями.
По этому экономному расписанию видно, что господа и слуги на Москве не голодали, а напротив, лакомились, вспоминая свою родную сторонушку».

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:35 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение, часть седьмая

Тамрикоша писал(а):
Французская книга в русской усадьбе
А.Н. Греч. Венок усадьбам. О.Соловки 1932 г
Исключительная своеобразность старинных русских библиотек создается благодаря обилию в них французских книг XVIII века. Стремительный бег русской образованности явно опережал развитие русского книгопечатания. Десятки и сотни книжных лавок в обеих столицах и крупных губернских городах исполняли комиссионные поручения своих покупателей или же на своих полках и прилавках выставляли новинки блистательной французской литературы, науки, мысли и искусства.
Французская книга XVIII века не только в России, но и во всем мире была тем же, что и латинская для XV-XVI веков. Все лучшее, появлявшееся в других странах, переводилось на французский язык. В России с Шекспиром познакомились при посредстве французского перевода, то же повторилось с Винкельманом, не говоря уже об итальянцах Баккаччо и Тассо или испанцах Кальдероне и Сервантесе. Десятки тысяч книг, главным образом французских, ежегодно ввозились На иностранных судах или сухим путем, нагружали дормезы путешествен- ников. Новинки французской литературы раскупались в Петербурге на Невском проспекте, в Москве на Кузнецком мосту не хуже, чем в Париже.
В каждой помещичьей библиотеке Расин и Корнель, Мольер, Буало и Фенелон, Энциклопедисты Дидро, Монтескье, Д' Аламбер, Дюваль сентиментальный Жеснер, изящный шевалье де Буффлер, Лафонтен, Жан-Жак Руссо и, конечно, неизбежный Вольтер составляли обязательное наполнение книжных шкафов. А рядом с этими авторами-классиками рослыми шеренгами выравнивались Тисненные золотом корешки Большой Энциклопедии и Библиотеки приклю- чений - пространные описания путешествий в Азию, Америку, Индию, на острова Тихого океана Лаперуза, Шардена, Шаппа, писма и мемуары мадам де Севинье, графа Сегюра, Неккера, труды латинских и греческих авторов в пере- водах прозой и стихами, изыскания по античной мифологии, археологии, искус- ству, а в других отделах, нередко поселялись сочинения по ботанике, инженерии, фортификации Линнея, Лапласа. Бесчисленные авторы, целый мир мыслей, идей и образов заключен в этих томах красивой печати, переплетенных в кожу, с нарядными тисненными на них гербами и монограммами, с гравированными книжными знаками и наклейками торговых фирм на пестрой форзачной бумаге. Затхлость, запахи кожи, клея, слежавшейся бумаги создают тот чудесный аромат, который неизменно сопутствует этим чудесным старым томам; он долгие годы сохранялся в старинных книгах, в шкафах и даже в самих комнатах-библиотеках старых русских усадеб. Иной раз аннотация на полях, несколько слов, замечания, приписки волнующе воскрешают того, кто, может быть, первый раз сосредоточенно или с трепетом и любопытством перелистывал еще девственные страницы когда-то ведь тоже новой, только что родившейся книги. И потому старый французский томик в коже, с нарядным корешком, этим истинным фасадам, лицом книги, где золотыми буквами вытеснено ее название, ее имя, подобен той человеческой старости, которая в самых преклонных летах сохраняет не умирающим огонек юности.
Французская книга в русской усадьбе - разве не заслужила она величайшей похвалы, разве не от нее, в сущности, родилось все то, что связывается с понятием русской культуры?"


Тамрикоша писал(а):
Музыка в русской усадьбе
А.Н. ГРЕЧ
Наравне с прочими искусствами музыка также процветала в русской усадьбе. Крепостные оркестры, часто руководимые заезжими иностранцами, доморощенные композиторы из дворовых людей, иногда пользовавшиеся заслуженной извес-тностыо, любительская инструментальная и вокальная музыка, особенно развившаяся в первой половине XIX века, когда нередко встречаются помещики-композиторы или артисты, - вот из чего складывается понятие музыки в русской усадьбе.
Лирика старых парков, благоуханные цветы сирени и жимолости, необъятные пространства полей, белокаменные дома - разве не звучат они в творениях русских композиторов XIX века? А народные песни, вечерами разносящиеся по этому родному и знакомому ландшафту, разве не вошли они в русский романс? В усадебной музыке мы как-то различаем две эпохи - первая это XVIII век с его широким размахом, сказавшемся в крепостных оркестрах, в громадных хорах певчих, в роговой музыке, с пристрастием ко всему иностранному и XIX столетие с развитием дилетантизма, любительства, музыкой камерного характера лиричной и глубоко национальной.
Оркестр в XVIII веке - необходимая составная часть крепостного театра и тем самым неотъемлемая принадлежность каждой большой русской усадьбы. Но было бы ошибочно думать, что именно такой служебной ролью уже тогда довольствовались помещики. Особо богатые, особо просвещенные вельможи умели наслаждаться чистой музыкой, в своих загородных домах они устраивали настоящие концерты - так было это, например, у гр. Н.П. Шереметева, построившего у себя в Останкине "концертный зал". Но быть может самой интересной отраслью музыкального искусства XVIII века была знаменитая роговая музыка, это русское изобретение, возможное лишь во времена крепостного права. Оно впервые налажено было немцем Марешом (1) у оберегермейстера Сем. Кир. Нарышкина.
Принцип poговой музыки был в том, что каждый из музыкантов выдумывал одну определенную ноту; из сочетания этих тонов складывались аккорды, разыгрывались всевозможные пьесы. Конечно, роль исполнителей была здесь убийственно скучной. Зато эффект получался чудесный, особенно над водой, в летние вечера, когда иллюминованные лодки с нарядной толпой гостей скользили по прудам или реке.
Вот что рассказывает о роговой музыке Нарышкина гр. В. Соллогуб. "Летом Дмитрий Львович жил на Крестовском и нас иногда возили к нему как к дедушке и моему крестному отцу. За столом служили целые толпы раззолоченных арапов, блестящих егерей и разных официантов. В саду его играла знаменитая роговая музыка, оркестр звучности очаровательной, но мыслимый только при крепостном праве. Он состоял из 40 медных инструментов разных объемов. Каждый инструмент издавал только один звук. Сорок звуков разнородных по трехоктавной лестнице с полутонами как [?] фортепианных клавиш допускали модуляции во всех тонах и духовые как бы воздушные гармонии. Такая живая шарманка с ее эоловыми дуновениями внушала восторг. Но какова же была участь музыканта, имевшего по рассчету свистеть в неизменную дырку неизменную нотку. Рассказывают, что два члена этого диковинного оркестра попали в полицию. На вопрос, кто они такие, один отвечал "Я нарышкинский Мис"; другой отвечал : "Я нарышкинский Фас" (Б. Вр., стр. 42) (2).
Эта роговая музыка была усовершенствована впоследствии композитором Сарто (3), приехавшим по приглашению кн. Потемкина в Россию.
Роговая музыка, понятно, производила очень сильное впечатление на заезжих иностранцев. Путешествовавший по России в начале XIX века шотландец R. Her Porter, описывая оркестр кн. Голицына, состоявший из 40 человек, сравнивает эффект, им вызываемый, с впечатлением, получаемым от игры огромного органа, с той только разницей, что здесь получалось слияние звуков, вызывавшее в целом некоторую монотонность. Он же пишет, что подобная игра только тогда могла всецело захватить слушателей, когда музыканты оставались невидимыми. Празднества с роговой музыкой бывали перед дачами гр. Строганова. уже упоминавшегося Дм. Льв. Нарышкина под Петербургом, в подмосковных - у кн. М.М. Голицына в Влахернском-Кузьминках, у гр. П.Б. Шереметева в Кускове, в 20-х годах у кн. Ю. Влад. Долгорукова в Петровском-Разумовском. Репертуар ее состоял из пьес Гайдна, Моцарта, [слово зачеркнуто] Рашо, Плейна [?] и многих других.
Иностранная музыка, иностранные онеры и балеты господствовали в то время. Впрочем, иногда разыгрывались и русские, специально сочиненные вещи. " Я мог судить только о музыке и балетах, - писал гр. Сегюр о празднике, данном П.Б. Шереметьевым в Кускове в честь Екатерины II, - первая меня удивила своей гармоничной мелодией, вторые элегантным богатством костюмов, грацией танцовщиц и легкостью тонцоров. Мне показалось почти непостижимым то, что поэт и композитор, авторы оперы, гример, который сам убирал актеров и актрис в этой пьесе, кордебалет так же, как и музыканты оркестра, все были из крепостных графа Шереметьева." (4). Но среди музыкантов в крепостных оркестрах были не только крепостные - мы находим, например у Шереметева, немца габоиста, музыканта Мейера, Фициуса [?], друга гр. Николая Петровича, учителя музыки итальянца Gcafarelli. Особенное значение имел в шереметевском оркестре П. Калмыков - как бы уполномоченный по музыкальной части, покупавший инструменты и занимавший одну из первых ролей исполнителей.
Сохранившиеся документы позволяют нам набросать приблизительный репертуар разыгрывавшихся опер. "Люсиль", "Миранта" (?), "Опыт дружбы", "Три откуп щика", "Дезертиры", "Притворная любовница", "Роза и Кола", "Колония", "Две невесты", "Трубочист", "Философы", "Венецианская ярмарка", "Севильский цирульник", "Кусковский перевощик", - все это было переложено на русские слова, как, например, "Кусковский перевощик". Прибавим сюда еще увертюру Генрикатр [? | и многочисленные балеты, среди которых особенно известны "Самнитские браки", разыгранные в 1786 году в Кускове в присутствии Екатерины II.
Имя одного из шереметевских композиторов было даже прославлено - это Дегтярев, писавший преимущественно духовную музыку: талантливый человек, он так и не освободился от крепостной зависимости и спился. В шереметевском оркестре Дегтярев был капельмейстером. На той же должности состоял выше упоминавшийся Петр Калмыков.
Подобный широкий размах в музыкальном деле был у большинства екатерининских вельмож. Во многих усадьбах содержались свои оркестры, многие помещичьи дома имели в своих залах нарочно устроенные для музыки хоры. Их находим мы в Архангельском Юсуповых, в Нескучном Орлова, в Кузьминках Голицыных, в Ляличах Завадовского и во многих других местах.
В Кузьминках же помимо этого для оркестра трубачей построено было па берегу прекрасное здание, так называемый "Конный двор". В Надеждине у кн. А.Б. Куракина, подобно тому как в Останкине, был особый музыкальный зал. Тим комнатам придавалась соответствующая отделка, проявлявшаяся в орнаментальных мотивах, сочетающихся с музыкальными инструментами. В Останкине мы находим даже стулья со спинками в виде лир наподобие тех, которые украшают музыкальную комнату Фонтенебло. У гр. Владимира Григорьевича Орлова в Отраде музыка играла во время стола, а по субботам вечером давались инструментальные и вокальные концерты. В Полотняных Заводах в конце XVIII века у Афанасия Николаевича Гончарова был, по словам Бутенева, "венгерец капельмейстер, заведовавший оркестром от 30 до 40 музыкантов на духовых и струнных инструментах, в том числе оркестр роговой музыки, введенный в моду Потемкиным, где каждый музыкант играл лишь одну ноту".
До последнего времени в доме Полотняного Завода сохранялась группа сделанных из воска музыкантов, одетых в разноцветные камзолы: за клавикордами сидит жена Афанасия Николаевича - Надежда Платоновна рожд[енная] Мусин-Пушкина. Роговая музыка Гончаровых употреблялась н на охоте, чтобы пугать зверей. Роговой оркестр был еще в Марфине у светл[ейшего] кн. Салтыкова. Здесь часто устраивали любительские спектакли, где среди прочих участников пел [Н. М.] Карамзин. По случаю одного из торжественных дней - 23-24 июня здесь играли оперу Пазиелло "La donna jadrona" ["Служанка-госпожа"), французский водевиль "Два охотника" и русский "Мельник", музыка к которому была написана композитором Фоминым.
Впоследствии подобные любительские спектакли особенно нравились: они устраивались, например, в Марьине Строгановых, - там принимали участие гр. Ф. Толстой, будущий президент Академии Художеств, композитор Глинка и Фирс (С. Г.) Голицын, разыгрывавшие сцепы из "Севильского цирульника". У кн. П.М. Волконского в Суханове также был оркестр креностной музыки и свой, оставшийся безымянным композитор, написавший оперу "Микена" [?] на слова Хераскова. Оркестр князя Волконского приглашался в торжественные дни в соседнее Остафьево кн. И.А. Вяземского.
Все описанные нами музыкальные затеи относятся преимущественно к XVIII веку, ко времени расцвета усадеб богатых и знатных вельмож екатерининского века. Все эти развлечения были преимущественно показными, приурочивались ко дням торжественных праздников. Для обихода же существовали клавесины, клавикорды и особенно излюблены были органы. Такой заводной орган ХVII в. до сих нор сохранился в Кускове; он играет множество пьес, нанесенных на специальные деревянные валики тонкими металлическими штифтиками |?|. Подобно органу очень употребительны были и часы с музыкой: иногда и здесь бывали приспособления для довольно значительного числа пьес. Такого рода часы, также екатерининского времени, находим, например, в Отраде Орловых-Давыдовых.
Александровское время - эпоха расцвета культурной дворянской жизни. эпоха расцвета усадебного быта среднего дворянства. На смену показной роскоши появляется скромность и простота. Камерная музыка постепенно вытесняет из усадьбы оркестровую. Помещики-любители играют на клавикордах, виолончели, скрипке, арфе и т. д. Фортепиано - необходимая принадлежность каждой усадьбы. Почти всюду находим мы старые инструменты или, как их тогда называли, "флюгели" (5), преимущественно Виртц н Штейна, обычно красного дерева: реже попадаются клавесины, иногда любопытные пианофорте переходного типа, например, треугольный рояль в Дубровицах Голицыных.
В XIX веке еще долго продолжается увлечение иностранцами, особенно итальянской музыкой; известно, что горячей ее поклонник и энтузиаст, московский почтдиректор А.Я. Булгаков разыгрывал на слух целые оперы, особенно в часы досуга, живя в своей подмосковной Горбове или будучи в гостях у многочисленных друзей своих, в частности у кн. Вяземского в Остафьеве. Здесь вообще процветала любительская музыка.
Пo случаю бракосочетания сестры поэта Екатерины Андреевны Вяземской с кн. Щербатовым на слова князя Петра Андреевича сочинял музыку А.А. Плещеев, известный масонский деятель, автор многих романсов и опер, очень мало печатавшийся и потому теперь почти забытый. До сих пор сохранился в Остафьеве старый клавесин палисандрового дерева, перевозившийся обычно на зиму в Москву. На нем играла княгиня Вера Феодоровна, жена поэта. К сожалению, в библиотеке усадьбы не удалось отыскать нот. Мы знаем, однако, что здесь были полонезы известного О. А. Козловского, мы знаем, что княгиня Вера Феодоровна следила за музыкальной жизнью в России и за границей; для нее присылал А.И. Тургенев клавиры нашумевшей оперы Вебера "Freischutze" ("Вольный стрелок"). Конечно, в репертуар усадебной музыки входили романсы Мих. Юрьев. Виельгорского, писавшего их на слова кн. Вяземского ("Давным давно"), вещи К.А. Кавоса, романсы Верстовского, Варламова. Гурилева, рапсодии Глинки; излюблены были также концерты и квартеты Петри Роде (6), оперы Моцарта, несколько позднее романтические вещи Шопена.
Очень принято было также в начале столетия писать ко всяким торжественным дням мазурки, вальсы, марши, экосезы, кадрили, писать музыку для куплетов. Особенно распространены были в усадебной музыке вальсы Ланга [?] и мазурки Козловского. Многое же сочинялось любителями-дилетантами и дошло до нас в рукописях и списках. Впрочем, в первой половине XIX века в виду такой распространенности и дороговизны нот очень многое переписывалось от руки. Обычно ноты приплетали к "Дамскому Журналу" и "Мнемозине", откуда часть попадала во все эти альбомы, сборники и тетради, еще кое-где сохранившиеся в русских усадьбах. Любопытные нотные записи находим в остафьевских альбомах - неизданный фрагмент Листа, agitalo (взволнованно - ит.), собственноручно им переписанный, Калон [?| Тальберга (7), небольшую пьесу Мейерберга, все вещи до сих пор не опубликованные, писанные в Бадене в 1845 году. Великосветские любительницы исполняли в усадьбах особо любимые, особо модные вещи. "Любила я...", "Давным давно" гр. Виельгорского, "Черная шаль" Верстовского на слова Пушкина, "Велизарий" [?] Мерзлякова, "Соловей" Алябьева, романсы Глинки, - вот наиболее излюбленные пьесы, исполнявшиеся в русских усадьбах.
Известными исполнительницами вокальной музыки были гр. Екат. Петр. Риччи р[ожденная] Лукина, Федосия Ивановна Бартенева, обе ученицы известного Мускетти [?], Екат. Аполл. Рахманова, княж. Агриппина Трубецкая, жившая в Раменском, Анна Сергеевна Шереметева, получившая музыкальное образование у жившей в Михайловском семьи [фамилия нрзб]. Сестра последней Елисавета Сергеевна была замужем за известным пианистом и композитором бароном Делером; его портреты, бумаги и рукописи сохранялись в уже упоминавшемся здесь имении Михаиловское. Рояль же барона Делера приобретен в Остафьевский музей.
Музыкальные вечера постоянно устраивались у Виельгорских в Луизине, у гр. Е.П. Строгановой в Братцеве, где бывали все знаменитости московского музыкального мира, в том числе и знаменитый Фильд, у Вяземских в Остафьеве, в Суханове у Волконских, на Полотняных Заводах, где особенно отличался прекрасной игрой на фортепьяно Николаи Афанасьевич Гончаров.
Мемуары и письма оставили нам многие имена композиторов, дилетантов и виртуозов среди русских помещиков XIX в. К ним принадлежал особенно Б.С. Шереметев владелец Волочанова Волок[оламского] уезда, написавший Pocrovskoe valse, Польку Волочаново, марш Волоколамской дружины, ряд романсов, из которых особой известностью пользовался "Я вас любил" на слова Пушкина. Все это игралось и распевалось у Шереметевых в Покровском, Волочанове и Михайловском.
Начало XIX века совпало с изобретением гитары - этого инструмента par exellence (преимущественно - фр.); гитара стала преимущественно уделом холостяков; прекрасный образ такого помещика любителя, несомненно списанный с натуры, оставил нам Толстой в "Воине и мире" в лице дядюшки.
Увлечение цыганскими песнями также не прошло мимо русской усадьбы; этот род вокальной музыки был особенно излюблен во второй трети XIX века. Цыгане бывали в Отраде Орловых-Давыдовых, цыганское пение процветало в семье Толстых. Любопытным вещественным памятником является здесь роспись плафона в зале остафьевского дома, где среди прочих фигур находим известный цыганский хор Молчанова.
В настоящем беглом очерке лишь перечислены случайные имена, лишь названы наиболее любимые вещи. Музыка, наравне с прочими искусствами, процветала в усадебной жизни, она была необходимой нринадлежностью, составной часгью своеобразной русской культуры, испытавшей все периоды развития и замершей в конце девятнадцатого века.


Тамрикоша писал(а):
Стиль дворянских усадеб как вполне ясное понятие может быть рассматриваем лишь со второй половины XVIII столетия, так как только с этого времени дошли до нас целиком сохранившиеся помещичьи дома. Я не говорю об отдельных садовых павильонах, маленьких охотничьих домиках или даже более крупных архитектурных постройках. Для характеристики обитателей домов и их вкусов часто важнее мелкие предметы убранства комнат, безделушки, мебель, — словом, все то, что составляет такую живую рамку домашнего обихода, что говорит не о наружной официальной жизни, а об интимном существовании. Но и внешняя парадная сторона — остовы и фасады домов — интересный материал для истории строительства в России.
Первые крупные дворцы-усадьбы были воздвигнуты заезжими иностранцами, так как они больше русских архитекторов строили в городах и, естественно, получали заказы от богатых вельмож, желающих иметь дворцы среди сельской природы.
Можно, наверное, сказать, что Растрелли-сын, обстроивший пол-России, должен был иметь заказы и от русских помещиков, хотя большинство теперь приписываемых ему в имениях построек не имеют решительно ничего общего не только с ним, но даже с его школой.
Впрочем, весьма вероятно, что маленький охотничий домик Елизаветино, находящийся по Балтийской дороге недалеко от Петербурга и ныне принадлежащий В.Н. Охотникову, действительно построен автором Смольного, Пажеского корпуса и Зимнего дворца. Но даже и этот очаровательный архитектурный каприз частично изменен и, будучи совершенно переделан внутри, очевидно, не может считаться Елизаветинской усадьбой. От построек иностранцев второй половины XVIII столетия сохранилось больше достоверных сведений. Известно, что Ринальди строил Батурин (1755) для графа К.Г. Разумовского, Деламот — Почеп, Фельтен — дворец Чесменский (1780), Вальи (1788) — Кусково, Кваренги — Степановское, Ляличи, Останкино, усадьбу М.П. Миклашевского в его черниговском имении, дачу князя Гагарина, Менелас — Яготин.
К сожалению, большинство этих имений погибло, а то, что сохранилось, частью изменено. Однако почти во всех помещичьих усадьбах замечаются явные черты вполне определенных вкусов их обитателей. Вся вторая половина XVIII века и все царствование Александра I были господством стиля empire, и тогда все дома не только в городах, но и в имениях строились в этом типе. При этом далеко не всегда русские самодуры считали нужным обращаться к опытным архитекторам за советом. Часто дома строили сами помещики, без помощи архитектора, «как придется». Вигель рассказывает, что его отец был одержим манией строительства и, не имея никаких познаний по архитектуре, сам строил у себя и церковь, и дом.
В книге «Начертание художеств», изданной в 1808 году, помещен любопытный анекдот, характеризующий отношение помещиков к архитектурным постройкам в их имениях: «Один русский художник чертил план зданию для зажиточного помещика, и несколько раз перечерчивал; ибо помещик находил тут худой вид кровли, там столбы не хороши.
"Да позвольте вас спросить, — говорит зодчий, — какого чина или ордера угодно вам строение?" „Разумеется, братец, — ответствует помещик, — что моего чина, штабского, а об ордене мы еще подождем, я его не имею". Тут-то зодчий увидел, что имеет дело с невеждою упрямою и тщеславною». Этот рассказ, приведенный как анекдот, в сущности, вполне правдоподобен. Ведь построил же помещик Дурасов свой подмосковный дом Люблино в виде ордена св. Анны и со статуей этой святой на крыше — в память получения им давно желаемого отличия. И, что всего курьезнее, дом вышел совсем красивый и до сих пор является одним из милых подмосковных памятников не только русского чудачества, но и вкуса.
Параллельно с увлечением строгими формами классицизма, так оригинально и в то же время хорошо идущими к русской природе, в последней четверти XVIII века стали возводиться во множестве постройки более экзотического характера, так как все, что шло вразрез с прямыми линиями empire, казалось тогда замысловатым, причудливым и сказочным. В типе готики a la Louis XVI, если можно так выразиться, построена Чесма (1780) Орловым, Вишенки (1769) — Румянцевым, Островки — Потемкиным. В 30-х годах XIX столетия приувлечении романтизмом множество помещичьих усадеб были также построены в так называемом «рыцарском» стиле, наподобие замков феодальных, но все же русское дворянское гнездо всегда мерещится нам античным зданием с рядом белых колонн, греческим храмом в саду, и тем же языческим храмом представляется нам захолустная помещичья церковь в старых имениях. И, как ни странно, но этот прежде чуждый нам стиль привился и сроднился с реформированной Россией ближе и дружнее, чем «боярские хоромы», которые умерли со смертью Алексея Михайловича. И вся древняя Русь манит и влечет нас только как красивая и причудливая загадочная сказка, которая когда-то снилась наяву.
В стиле домов разбивались и сады помещичьих усадеб. Георги пишет: «Все большие сады имеют знатный лес, древнейшие — в голландском вкусе, с прямыми, частью покрытыми дорожками аллеями, и новейшие — по аглинскому расположению, с извивающимися дорожками в лесу и кустарнике, с каналами, островами и пр. Большее число оных имеют подле увеселительных лесков также открытые увеселительные, великолепные, и частью плодоносные сады, иные с оранжереями и пр.»
В царствование Елизаветы в пригородных дачах графини Бестужевой и барона Вольфа проводились аллеи и стриглись деревья еще по традиции Ленотра, потом появились прихотливые капризы Надеждина, «бриллиантового князя», потом уютные и самодурные бессистемные помещичьи затеи...
Любовь к земле, к саду, к деревьям — ко всей природе — была всегда сильна у русского человека. Ленивые помещики никогда не ленились, когда дело доходило до садов, и все приказания, сохранившиеся в «домовых конторах», показывают, как Румянцев, Разумовские, Шереметевы и даже бездушный Аракчеев любили, холили, берегли природу и заботились о своих садах. В 1816 году Александр Воейков перевел «Книгу о садах» Делиля и дополнил ее описанием русских парков:

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:36 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пт Июн 16, 2006 продолжение, часть восьмая

Тамрикоша писал(а):
В старых усадьбах красивы были Печи: то белая, кафельная, с рельефными фигурами и орнаментами, то расписанная вазами a la Louis XVI или гирляндами и цветами — синими по белому фону.
Отличные печи сохранились еще во многих усадьбах Калужской губернии — в Полотняном Заводе, в Сивцево (Е. В. Миллер), в подмосковной Голицыных, Петровском. Мебель, которою обставлены комнаты русских усадеб, в общем, довольно однообразна по стилю.
Это почти всегда мебель empire, реже — в стиле Людовика XVI и еще реже — более ранней эпохи. Но зато превосходно и как нигде разработаны эти формы empire'a, — бесконечные варианты греческих орнаментов. Иногда попадаются более ранние предметы: итальянские кессоны XVII столетия в Богородицке Тульской губернии и отличный голландский шкаф с инкрустированной фигурой Петра Великого там же; хорошие шкафы и диван в Рябове под Петербургом, прелестное бюро a la Louis XV в Елизаветино В.Н. Охотникова, два чудных шкафа с медальонами уэджвуд в Никольском Московской губернии, петровские стулья в Полотняном Заводе и в Богородицке, красивые золоченые зеркала в Ясной Поляне, доставшиеся графу Льву Николаевичу от Волконских. Бронзы и фарфора еще меньше, если не считать дивных вещей в подмосковных Шереметевых и в Архангельском, превосходных часов в голицынском Петровском, фарфора сакс — в Богородицке. Но это всё редкие предметы; большинство помещиков или увезли лучшие вещи в город, или, что чаще, продали их заезжим скупщикам. Множество вещей просто погибло: переделано «на новый стиль», изломано и даже, как ни дико сказать, сожжено.
Английский путешественник Кларк, бывший в России в начале XIX века, восторгается русскими собраниями картин, особенно теми, что он видел в московских коллекциях.
"Число картин, находящихся в Москве, в самом деле значительно. Четверо или пятеро помещиков в этом городе владеют обширными коллекциями; дворцы знати буквально ломятся от [произведений искусства]; между тем нет ни единого, кто не продал бы с великой радостью все, чем обладает. Меня убеждали, что для того, чтобы собрать все эти сокровища, потребовалось обобрать всю Европу. На первый взгляд, залы, украшенные полотнами, производят впечатление помпезное и весьма внушительное; при ближайшем же рассмотрении шарм рассеивается, когда в этих шедеврах угадываются копии, привезенные по большей части из Вены; как я уже замечал выше, русские обладают совершенно исключительным талантом в искусстве подражания; мне рассказывали об одном дворянине, который с необычайной ловкостью умел всучить какому-нибудь помещику копию картины, написанной накануне его же крепостным, несчастным малым, который в обычное время упражнялся в более простом и привычном для него ремесле чистильщика обуви, а плоды своего таланта оставлял в ближайшем трактире.
Так как дворяне редко располагают достаточными средствами, приобретения свои в области изящных искусств, равно как и во всех прочих, они совершают путем обмена. Едва ли найдется что-либо, что они любили бы больше этих торгов. Картину они выменивают на коляску или часть своего гардероба, так же как с врачом рассчитываются табакеркой. В целом они обнаруживают удивительную наивность, подобно детям, которым скоро надоедают купленные им игрушки.
В отношении живописи они предпочитают только сочные, живые краски, прилизанные композиции, блестящие рамы, — что-нибудь яркое, проще говоря, чтобы не повторяться в выражениях. Произведения ван дер Верфа, Ватто, Иорданса, Бер-хема и Дж. Доу продаются по более высокой цене; однако произведения мастеров болонской школы спросом не пользуются. Ни одна работа, написанная в темных тонах, сколь бы значительной она ни была, не может считаться достоинством в их глазах. Шедевры Караччи, Зампиери или Микеланджело не встретят здесь своих ценителей. (Пер. по тексту «Старых годов». См.: 1910. Июль—сентябрь. С. 5—79. — Прим. ред.).
Так было не только в Москве, но и во всех больших и богатых помещичьих усадьбах. Прихотливый помещик внезапно желал завести себе галерею, и,'собранная наскоро, она представляла случайный сброд разнообразных картин, где, наряду с первоклассными произведениями, попадались совершенно безграмотные подделки и копии. Но хозяева были убеждены в редкости и ценности своих вещей, и эта уверенность перешла и к их внукам. Мне довелось видеть галерею, где все картины были каталогизированы как произведения великих мастеров. Эти двести картин оказались, за редкими исключениями, посредственными оригиналами безымянных художников, плохими копиями и подражаниями крепостных. Знаменитая некогда на юге галерея миллионера-чудака И.И. Фундуклея, перешедшая потом через Голицыных и Врангелей к Куракиным и делла Герардеска и находящаяся в Козацком Киевской губернии38, также полна курьезов. Рядом с первоклассными произведениями Токке, Мириса, В. Кейна, Эльсгеймера, Левицкого и Лампи здесь находится целый ряд грубейших подделок с явно фальшивыми подписями Гоббе-мы, Рембрандта, Остаде, Греза и других.
Простодушный помещик-коллекционер, часто даже не видя, понаслышке, покупал картины, и антиквары, иностранные и русские, широко пользовались его щедростью. Вообще, как мне кажется, сильно преувеличено мнение об огромном количестве старинных картин, находящихся в России. В русских имениях, за редкими исключениями, всё — посредственные копии или работы третьестепенных мастеров.
В первой четверти девятнадцатого века барышни занимались вышиванием66 шелками и бисером, мозаикой и рисованием. «Рисование по бархату было в большом употреблении, — говорит современница, — и английский бумажный бархат оттого очень вздорожал. Тогда рисовали по бархату экраны для каминов, ширмы, подушки для диванов, а у некоторых богатых людей, бывало, и всю мебель на целую комнату; делали рисованные мешки для платков или ридикюли, которые стали употреблять после того, как вышли из моды карманы, потому что платья стали до того узить, что для карманов и места не было»67.
Очень богатые помещики содержали даже свои специальные мастерские и заводы для выделки материи.
«На подмосковной фабрике Юсупова (Кунавна), — пишет мисс Вильмот, — производство шалей и шелковых тканей прекрасной выделки доведено до великого совершенства, такие же образцы материи для мебели, нисколько не уступающие тем, которые мне случалось видеть в Лионе»
. Благово описывает расписанную крепостными усадьбу Римских-Корсаковых Боброво Калужской губернии:
«Все парадные комнаты были с панелями, а стены и потолки затянуты холстом и расписаны краской на клею. В зале нарисована на стенах охота, в гостиной — ландшафты, в кабинете тоже, в спальне стены были расписаны боскетом; еще где-то драпировкой или спущенным занавесом. Конечно, все это было малевано домашними ма-зунами, но, впрочем, очень недурно, а по тогдашним понятиям — даже и хорошо»70.
Целую школу крепостных живописцев подготовил в XIX веке А. В. Ступин, устроивший в Арзамасе художественное училище, где обучалось множество учеников. В дошедших до нас списках71 воспитанников Ступина постоянно значится «крепостной», «отпущенный на волю», а иногда и более коварно: «обещана свобода». Некоторые из них достигли известности и были впоследствии освобождены от крепостной зависимости, другие, вероятно, навсегда остались в усадьбах писать помещиков и их дома.


olshyl писал(а):
Чуть позже по времени, зато описана поездка на Кавказ. :wink:

Муханова М.С. Из записок Марии Сергеевны Мухановой // Русский архив, 1878. – Кн. 1. – Вып. 3. – С. 299-329.
Из записок Марии Сергеевны Мухановой *).

...Теперь я возвращусь к 1809 году, когда батюшка занемог сво­ею тяжкою болезнию. У него были прекрасные белые зубы; вдруг, во время стола у Императрицы, он почувствовал ужасную боль в зубе. Взяв в рот несколько краснаго вина, он утолил тем на минуту боль, но, приехавши домой, стал чувствовать то же. Боль приходила в один и тот же час и проходила без всякой при­чины. Теперь, когда медицина сделала столько успехов, тотчас узнали бы по этим пароксизмам перемежающуюся лихорадку; дать бы соответствующая средства, тем бы дело и кончилось. Но тогда признавали только один вид лихорадки и болезнь отца приписали таким причинам, которыя и не могли существовать. Они стали его лечить меркуриальными средствами и довели его почти до смерти, так что лучший из врачей, Крейтон, когда увидел его в пер­вый раз, назначил ему только шесть недель жизни. К несчастию, у него было семь докторов: домовый врач Кернер, Рожерсон (доктор Екатерины II, который, правда, уже не практиковал и ездил только по дружбе, хотя и он иногда давал советы), Лейтон, привезенный друзьями Саблуковыми, Крейтон, присланный императрицею Мариею, Клеменц, доктор конюшенной команды по долгу службы, Тиман, привезенный другом Витовтовым, и наконец Симсон.

Так и выходило по Русской пословице, что у семи нянек дитя без глазу. Наконец, натура взяла свое; сделалась обыкновенная лихорадка, стали давать хину, и батюшка выздоровел. Но теперь нужно было выгнать из организма меркурий; для сего нашли одно средство — Кавказския воды, и надобно было туда ехать. Государь приказал батюшке явиться к нему на прощание в простом сюр­туке, как он ходил дома. Когда его увидел Вилье, доктор Го­сударя, то сказал: «Какими судьбами вы вырвались из рук семи докторов?» — «Может-быть», отвечал шуткою батюшка, «от того, что тебя не было осьмаго».
Батюшка отправился в путь в сопровождении Кернера. До Москвы мы ехали вместе. Мне было тогда 6 лет. В Москве матушка, уже в тяжелом положении, осталась для разрешения от бремени. По истечении шести недель по рождении моей сестры Екатерины (вос­приемницею которой была сама Императрица), матушка отправилась в дорогу, в свою Калужскую деревню, где и дожидалась батюшки.
Он был уже в лучшем состоянии, но лихорадка по временам возвращалась, так что на следующее лето он должен был опять ехать на Кавказ. Тогда мы отправились уже всею семьею, то-есть матушка, сестра Анна и я, а две младшия остались у дяди Ивана Ильича в селе Успенском. Мы поехали с доктором Газом, ко­торый был послан изследовать минеральныя воды; с ним был еще двоюродный брат матушки, Феодор Александрович Ушаков, и еще один Рязанский помещик, присоединившийся к нам в Рязани. Смешно было то, что он всегда хотел ехать между эки­пажами, когда мы приближались к Кавказу, думая, что так он лучше спасется от нападения Черкесов. Тогда от Ставрополя да­вали путешественникам конвой, но для батюшки, по всей Земле Донскаго Войска, на всякой станции был назначен почетный кон­вой из десяти казаков с офицером. Батюшка обыкновенно дарил их деньгами и не брал конвоя; но иногда они настоятельно, требовали, чтобы позволено было провожать нас. Я помню одного мальчика, лет 12-ти, который скакал всю станцию вблизи наших колес. Батюшка просил, чтоб его отпустили; но ему сказали, что подвиг молодаго казака будет записан в его формуляре. Помню еще, как мы на барке переезжали разлившийся Дон, как казацкие старшины поднесли батюшке осетра, завернутаго в богатом ковре, который, конечно, им был возвращен; как батюш­ка чуть не утонул, свесившись за борт, при чем он был в большой опасности: казак, схвативший его за ногу, едва этим способом мог втащить его на барку. Замечательно, что однажды Цыганка сказала ему, что если ему посчастливится не утонуть, он проживет долго. Батюшка кончил жизнь на 80 году. Помню еще, как мы на горе проехали сквозь облако; как первый раз уви­дели саранчу и как нам подали в карету пойманное насекомое с странными крылышками.

Так запечатлеваются в этом возрасте отдельныя картины, а связь пропадает. Мы ехали по Земле Донских казаков 200 верст в день: так гладка была дорога. Но из Москвы мы ехали до Кавказа три недели, потому что на ночь всегда останавливались, как бы плоха ни была станция. Впрочем нужно признаться, что ночлеги были вообще очень скверные: в одной комнате с нами бывали и телята. Нам строго было запрещено жаловаться или по­казывать брезгливость. По возможности, нас везде покоили по приказанию самого Государя, разосланному чрез Министерство Внутренних Дел всем губернаторам. На Кавказе не было еще ни­чего устроено. В четырех верстах от вод было небольшое поселение и дом коменданта. Все приезжающие помещались в Калмыцких кибитках, привозимых на верблюдах. У нас были две Калмыцкия юрты, в которых устроены ванны пониже источника, так что в них было на 2 градуса меньше тепла. Тогда еще был один источник серных вод из горы Мичуги. При нас был открыт еще один источник, который был назван Елисаветинским. Город Георгиевск был тогда губернским городом и отстоял от вод на 40 верст; туда надо было посылать за лекарствами и за лимонами, но с нами была небольшая аптечка и всякия вина. Трудно было тогда ехать на Кавказ: надобно было везти с собою все необходимое...
В первое мое посещение Кавказа я была еще слишком мала; мне было тогда только семь лет, и впечатления от величаваго ви­да гор слабо остались в памяти. Потом, одиннадцати лет, я была опять там, и тогда энтузиазм выражался в нескладных моих писаниях. Из перваго вояжа помню еще посещение нами жилищ Шотландских миссионеров, которым, по космополитическо­му расположению, государь Александр Павлович дозволил проповедывать Евангелие на Кавказе. Помню, как меня занимал станок, где печатали при нас Библию на туземном наречии. Нельзя сказать, чтобы проповедь была успешна; напротив того, миссионеры жаловались, что мальчики, обучавшиеся у них, всегда кончали тем, что обкрадывали их и уходили восвояси. Однажды при таком разсказе стоял один из учеников. Батюшка, обратясь к нему, сказал: «верно и ты также поступишь?» Обиженный этим, мальчик заплакал. Может-быть, в этом были зачатки добра. Я помню, как раз я испугалась, когда, сидя за фортепианами, вдруг увидала себя окруженною Черкесами, вооруженными с головы до ног. Они приехали нас посетить; я была одна в комнате. Они осматривали инструмент снаружи и внутри. Пришла матушка и проиграла им вальс. Они были в восхищении и сказали: «маленькая твоя девка хорошо играет, а большая девка лучше». Кажется, это принадлежит к воспоминаниям из другой поездки, — семи лет я еще не училась музыке. Так путаются воспоминания двух вояжей. От горячих ванн тогда (не знаю, как теперь) ездили пользоваться для подкрепления сил в Кисловодск и пили воды из источника Нарзана. Везде была опасность от нападения Черкесов. По всем городам стояли пикеты.
Теперь буду говорить о втором нашем путешествии в 1814 го­ду. Вот сколько было нас в этом поезде: родители наши и все мы, Пелагея Алексеевна Путинцева, друг нашего семейства, жив­шая с матушкой еще до ея замужства:, девица Трескина, взятая из института; гувернантка, Немка-няня, доктор Мухау, весьма по­средственный врач с забавными дистракциями. Мы ехали с мень­шими почестями и удобствами: блестящая эпоха жизни батюшки при Дворе начала бледнеть, хотя он продолжал еще пользовать­ся добрым расположением царственнаго дома. В Земле Донских казаков не было уже Платова, который носил нас на руках. Он выслал полотняный домик на станцию Гнилой-Ягарлык, потому что там не было другаго жилища, кроме землянок. При нем нас сопровождал офицер до самой границы Войска Донскаго; он вез фрукты, которыми подчивал нас на всякой станции. Но зато дорога была нам знакомее, и мы знали, что нас ожидало. На Кавказе все было мало устроено, но колонистов мы нашли уже поселенными; они приносили краю большую пользу, снабжая жите­лей белым хлебом и овощами. Мы остановились в доме комен­данта Веревкина, который уступил нам не только дом, но и сад — единственное убежище, где было несколько зелени и овощей; кругом все сгорало от сильных жаров: шесть недель не было ни капли дождя. Теперь уже я могла восхищаться природою. Как часто, при захождении солнца, мы любовались цепью Армянских гор с вечноснеговыми вершинами и между ними Эльборусом! Он виднеется издали с раздвоенною вершиною, на которой розовым, пурпуровым цветом отражаются лучи солнца. Смотрели с благоговейным восторгом на гору Бештау, особенно когда она опоясывалась тучами, из которых блистала молния, слышал­ся гром, а вершина оставалась спокойною. Гора эта по отлогости имеет семь верст вышины. Некоторые путешественники, где пешком, где верхом, взбирались на самую вершину, на которой видели много змей. Между этою горой и горою Мичугою, из которой вытекает целебный источник, образовался провал. Мы часто подходили к нему и бросали камни, при чем никогда не слыхали, как они падали. После открыли внизу озеро с голубою, прозрачною и тоже целебною водою и прорыли к нему тоннель. Вид разнообразил­ся Калмыцкими кибитками, Черкесскими арбами, пасущимися верблю­дами и стадами буйволов. Между Черкесами мы нашли своего кунака. Кунак означает друг; он решится умереть за своих друзей, если нужно; под его кровом друзья всегда находят безопасное убежище. Мы посетили, по просьбе жителей, ближайший аул мирных Черкесов; впрочем это не Черкесы, а просто Татары, — Черкесы живут гораз­до дальше в горах. Ехавши к ним, мы запаслись кренделями и лакомствами; нас провели в обиталище княгини. Это длинная мазанка с малыми окнами. Княгиня сидела на возвышенном месте, а придворныя около нея на полу, все в одних рубашках, с отвратительными физиономиями и формами. До замужества девиц зашивают в что-то в роде кожаннаго корсета, и оне в таком виде остаются до тех пор, пока муж не разрежет кожаннаго рем­ня, которым стянут корсет. Формы тела, долго сжатыя, рас­ползаются до безобразия. Мы не успели развязать наш узел, как оне накинулись на нас, вырвали из рук привезенные гостинцы и тотчас растерзали их. А княгиня, одетая в парчевое платье, сидела неподвижно, как кукла, на своем возвышении. Ей подарили мы шелковый платок. В жилище княгини мущины не впускаются. Потом пошли мы к другой княгине, премилой и прелюбезной, и сожалели, что не запаслись другими гостинцами, так как не ожи­дали видеть двух княгинь в одном ауле.

Черкесы занимали нас танцами своих девиц, которыя, зашитыя в корсеты, толкались на одном месте, а мущины, с преле­стными маленькими ножками, обутыми в кожанные башмачки без швов, выделывали трудныя па. Все они просили нас переноче­вать у них, обещая заколоть для ужина лучшаго барана, но мы не согласились остаться в их неприглядных жилищах. Они про­вожали нас из своего аула верхами и джигитовали для нашего удовольствия. Были мы и у колонистов, наших давнишних дру­зей. Они развели садики и улья пчел, подчивали нас медом и были вообще довольны нашим посещением.

Наконец пришло время ехать в Кисловодск. Там мы остано­вились в доме коменданта маленькой крепостцы, единственном убежище с крышкою. Там была только одна комната с полом, а прочия набиты землею. Все другие путешественники жили в Калмыцких кибитках. Раз батюшка, не дождавшись нас, пошел на источник. Был небольшой дождь, и он промочил себе ноги и захватил Кавказскую лихорадку. Болезнь была ужасная. Прихо­дило по три пароксизма в день. Потом с ним произошел летаргический сон на несколько дней. Наконец, по милости Божией, болезнь начала уступать. Но сезон кончился, и путешественники и маркитанты стали разъезжаться. Комендант с войском также хотел удалиться и захватить с собою походную церковь. Это очень разстроило моего отца, и он, призвав коменданта, сказал ему, что если тут есть полковая церковь, то только потому, что он выпросил ее у Государя. Комендант остался, и палатки с церковию были разбиты под окнами спальни. Между тем едва начинав­шему выздоравливать больному захотелось кушать дичь. Но где взять ее? Придумали готовить воробьев, обещали платить по 5 копеек за воробья. Их стали носить мешками, и должно было уба­вить цену. В одно утро комендант прислал объявить, что в восьми верстах от Кисловодска, в Моздоке, открылась чума. Не столько испугала нас сама болезнь, сколько мысль, что придется шесть недель жить под карантином, если успеют сделать распоряжение; потому что в карантине тогда, кроме землянок, не могло быть другаго помещения. Итак, надо было ехать немедленно. Между Кисловодском и теплыми водами есть одно место очень опасное. С одной стороны крутая гора, а с другой — бездонная пропасть. Дорога идет между горой и пропастью. Путешественники обыкно­венно выходят из экипажей и идут пешком. Батюшка лежал в экипаже и не мог шевельнуться. К счастию, с нами был до­вольно многочисленный казацкий конвой. Казаки привязали веревки к колесам и все время держали экипаж. Переезд этот был счастливее, нежели мы думали. Батюшка несколько оправился, и мы, отдохнув немного, отправились в дальнейший путь. В карантине нас продержали только сутки, вместо четырех. Несмотря на это, в землян­ке у батюшки появился страшный пароксизм прежней лихорадки. Он написал полковнику Абрамову в Москву, заведывавшему его делами, чтоб он выехал к нему на встречу в Новочеркаск, потому что, чувствуя себя слабым, он даже и не надеялся дохать до Новочеркаска и хотел поручить ему свое семейство. Но с продолжением путешествия его здоровье начало поправляться. Сначала он думал зимовать в Воронеже, но потом, чувствуя себя крепче, доехал с нами до Тулы, далее до Москвы и наконец приехал совсем благополучно в Петербург.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:37 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Сб Июн 17, 2006

olshyl писал(а):
Антоний Знаменский] Заметки из автобиографии архиепископа Антония Знаменского [Сообщ. Макарий] // Странник, 1868. – Т. 4. - № 12. – Отд. 1. – С. 108-114.
ЗАМЕТКИ из АВТОБИОГРАФИИ АРХИЕПИСКОПА АНТОНИЯ ЗНАМЕНСКАГО. 1
Родился (1765 г.)2 мал 2 дня. Вступил в училище 1778 г. в сентябре. В новгородской семинарии кончил рсторику и вступил в философию в сентябре 1784 года.
В том же сентябре переведен правительством в Невскую семинарию, в коей обучался философии и богословии, чистой и смешенной математике, истории, географии, немецкому и греческому языкам.
В сентябре 1788 года определен учителем синтаксическаго класса и библиотекарем.
14 ноября—учителем поэзии.
В январе 1790 году — учителем реторики, в сентябре — учителем высшаго красноречия.
1 Заметки сии, или записки к жизнеописанию Николая Знаменскаго, писаны самии преосвященным Автонием и даже большую частию его собственною рукою. Взяты из переплетенной иисьменной книги, хранящейся в библиотеке новгородской дух. семинарии, куда поступили после него многия книги и рукописи. Записки сии, как видно, не были у составителя в r. Oмске бюграфии арх. Антония Знаменскаго в "Страннике" за октябрь 1868 года.
2 В подлиннике не выставлено года, вероятно от coмнения в недоверии писавшаго о ce6е самом.
Марта 3-го 1792 года пострижен, апреля 4 посвящен во иеромонаха, 15 определен учителем закона Божия в Иамайловском полку, мая 10 посвящен иеромонахом, 19-го определен префектом семинарии, августа 31 учителем философии, и снята библиотека, июля 10 дня 1794 г. дан указ Синодом о произведении архимандритом второкласснаго Вяжицкаго монастыря, посвящен 20 дня Гавриилом митрополитом в храме С.П.Б. Владимирския Богоматери.
Апреля 8-го 1795 г. определен ректором и учителем богословии в (Невской) семинарии, учителем же священной истории и закона Божия православных детей обоего пола в главном немецком училище при лютеранской церкви, в Измайловском же полку уволен от обучения. Июня 27 определен членом с. петербургской консистории.
Марта 29-го 1797 года Высочайше повелено быть цензором в новоучрежденной петербургской цензуре по части духовной.
Тогож года, июня с 30, уволен от обучения в главном немецком училище.
Сентября 9-го определен первоклассным иверским архимандритом.
1799 года января 8 пожалован орден святая Анны 2-го класса (с Височайшим рескриптом прислан князем Лопухиным при письме 9 дня).
Тогож года, августа 16 дна, определен и наместником Невской лавры.
С сентября, как начала учебнаго года, 1798 г. уволен от обучения богословскаго класса в Невской академии, по многим другим должностям.
Сентября 1-го дня 1799 г. пожалован епископом старорусским, викарием митрополии новгородской, 3 числа было наречение в св. Синоде, 9-го рукоположен во епископа в придворной Гатчинской церкви в присутствии Императора и всей Высочайшей фамилии, также экзгерцога Иосифа Палатина, мекленбургских принцов Фридрика и Карла; рукополагали
члены Синода архиепископы: казанский Амвросий, ярославский Apceний, псковский Ириней. Хотя член же Синода тверской Павел, предместник мой по ярославкой епархии, стоял тогда в олтаре, желал быть между рукополагающими, однако сказано ему было, что, по тесноте олтаря, повелено быть троим архиереям.
На путь и заведение пожалована тысяча рублей, а к посвящению полная парчевая, довольно хорошая ризница apxиерейская и протодиаконская, кои я подарил вологодской apxиерейской ризнице в 1802 году.
Июля 14 дня 1801 года объявлен Высочайший указ чрез новгородскаго митрополита Амвросия о присутствовании в конторе св. Синода в С.П.Б., по случаю отбытия Синода в Москву для коронации.
Присутствовал с сентября до ноября. В награду прислана золотая 3-го достоинства медаль по случаю коронации.
Июня 5-го дня 1802 года Высочайшим указом по представлении Синода переведен в Вологду епископом епархиальным, на путь и заведение пожалована 1000 р. Приехал в Вологду 3 августа в 10 часу ночи.
13 февраля 1803 г. пожалован архиепископом тобольским и сибирским, на путь и заведение пожалованы 2000 р. Приехал в Тобольск марта 23 дня, в 10 часу вечера.
Августа 26 дня 1804 г. пожалован орден св. Анны 1-го класса, кой получен с Высочайшею грамотою при письме князя Александра Николаевича Голицина 25 сентября. От 24 мая 1806 г. получен указ из св. Синода, что мне за сочинение Compendium Hermeneuticаe Sacra назначено 100 эвкемпляров в награду, кои и присланы в Ярославль.
25 мая 1806 г. на докладе св. Синода состоялся Высочайший указ о переведении меня в Ярославль с тобольскою степенью; на путь и заведение пожалована 1000 р. Приехал в Ярославль 25 Июля в 8 часу вечера.
Прислан при письме ректора Страхова от 31 мая 1807 года диплом на принятие почетным членом университета московскаго. Синодом взят у меня Евтропий в казну, и даны мне за труд 200 экземляров. 1
1) Герменевтика сочинена в Невской академии из первой части Виттенбаховой герменевтики, дополнена из Ромбахиевых — Institutionibiis Hermineuticae Sacrae в Тобольске 1805 года, напечатана Синодом для дух. училищ 1806 года.
2) Благоговейнаго занятия: 1 часть напечатана 1799 года в мед. типографии моим коштом.
3) Вторая 1808 г. в син. типографии моим же коштом.
4) В 1795 и 1796 годах Compendium Theologiae Dogmatico-polemicae Turretini, per Riessinium factum, переделано для нашего богословскаго класса и было на ревизии митрополиту Гавриилу представлено; но по старости его осталось в рукописи у меня без успеха. Глава о таинствах мною сделана — из разных авторов заимствуя.
5) 1805 года в декабре говорена мною проповедь о совести—на выбор судей и напечатана дворянством; мне подарено 100 экземпляров.
6) 1797 г. сочинена мною ода Императору Павлу I, по случаю переименования Невской семинарии академиею, и напечатана в синодальной типографии; мне дано 100 экземпляров.
7) Евтропий начат в Тобольске, издан в Ярославле, печатан в москов. синодальной типографии 1809 г.
8) Ciceronis de officiis изготовлена с русскими нотами в 1811 году сентября 24, печатью кончена в августе 1812 г.
9) Жизнь митрополита Гавриила доведена до пожалования его митрополитом, в 1810 году, на сем и состоит по недосугу. 2
10) Опыт о воспитании сокращенно в первой общей части начат 1810 г.; продолжал пересматривать в 1811 году.
11) Истина благочестия христианскаго, доказанная воскре-
1 После этого идет перечень сочинений арх. Антония без всякаго заглавия. 2 См. сказание о жизнн и трудах преосв. Гавриила, митрополита новгородскаго ж с. петербуркаго, 1854 года.

сением Иисуса Христа, соч. Дитмана, переведена с немецкаго Мосгеймом, в первой и третьей части много сделано сокращение маленькое. Печатана в Тобольске 1804 года, начал перевод выправлять в Хутыне 1, кончил в Тобольске.
12) Слова на выбор судей в ярославской губернии напечатаны 1812 г. в синодал. моск. типографии.
Письмо председателя общества истории и древностей российских, колл. советника Бекетова, от 14 марта 1812 г.; приглашен в соревнователи общества, — в Моск. ведомостях № 29 объявлено единогласное избрание 1-го апреля в соревнователя.
При письме председателя общества любителей российской словесности, статскаго советника Прокоповича-Антонскаго, прислана 1-я часть трудов общества каждому члену почетному. О причинах объявлено Московск. ведомостей под № 25 от 27 марта, что принят 19 марта в собрании.
1812 г. мая 14 дня получил я диплом на звание почетнаго члена любителей российской словесности, при письме г. председателя статскаго советника Антонскаго от 10 мая, диплом подписан 4 мая.
Сделано мною распоряжение о выписке св. Библии для монастырей и церквей тобольской епархии в 1805 году, выписаны в 1806 году почти во все места, как пишет иepeй Филицын.
Заведены мною в тобольской епархии малыя училища в третьеклассных: томском Алексеевском, енисейском Спасском, кондинском Троицком, абалацком Знаменском, туруханском Троицком монастырях; но преемником упразднены, а сделана в томском Алексеевском гимназия до синтаксимы.
По предложению моему тобольской епархии, взносы ежегодные на бедных учеников предложены были от монастырей, церквей и разных лиц от 5 до 6 уездов до 2500, а из прочих не получены были сведения. Я от 24 марта
1 Т.е. в Хутынском мoнacтыре, когда был вологодским викарием.
1806 г. репортовал Синоду. Премник (sic) мой объявил, якобы по неполучении решения из Синода, духовные взносят до 200.

Переведено кое-что для остяков из катихизиса и молитв.
Сделано распоряжение о узнании, где сколько необращенных в христианство живет?
В 1812 года, около февраля, г. обер-прокурор партикулярно вопрошал: будет ли приятно перемещение в Тверь с моею степенью, ежели Мефодия нужно будет переместить из оной? Отказался, по слабости здоровья.
Предварительно я вопрошался: согласен ли на вступление в члены с. петербургскаго экономическаго общества. 1815 г. января 30 дня дан мне диплом по единодушному согласию всех членов, кой прислан при отзыве от 1 февраля за подписанием президента и двух безсменных секретарей, кой получен 7, а благодарил я от 8 числа общество.
1815 года августа 23 получено сообщение из капитула российских орденов от 31 июля, что я с 1 января сего года помещен, по дошедшему старшинству, на командорственную вакансию по 1 классу святая Анны, приносящую доходу годичнаго 450 р., и что отпуск с 1815 и 1816 г. будет ассигнован из ярославской казенной палаты, при истечении года сего.
1818 года марта 1-го числа получил я при указе общем, и мне бронзовый крест 1812 года.
С 1-го января 1818 г. прибавлено командорства по ордену 1-й степени св. Анны 112 р. 50 к. в треть, итого в год 787 р. 50 к.
1818 года по Высочайшему повелению велено присутствовать в св. Синоде два года.
Из Ярославля я выехал 22 августа, приехал в С.П.Б. на подворье свое 5 сентября в час по полудни.
Капитул российских орденов отношением ко мне дал от 11 февраля 1819 г., что к прежним 562 р. 50 к. по старшему командорству прибавлено 112 р., итого 675 р. в год, а 225 в треть.
Проект о составлении капитала для поддержания бедных дух. обоего пола начат около 1809 г., представлен после суматохи, возбужден в 1818 или 1819 году в Синоде; поручено министру попросить Высочайшее дозволение мне на приведение в исполнение, исполнено с прибавкою 1823 года, а это видно из газет московских 1823 года, ноября 28, № 95 и 96- й.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:38 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Вс Июн 18, 2006

olshyl писал(а):
Остен-Сакен Д. Е. «Отрывок из летописи Елисаветградского гусарского полка». — Военный сборник, 1870, № 10, с. 237—248
В 1804 году записан я был в службу в Елисаветградский гусарский полк, котораго шефом состоял отец мой, генерал-маиор барон Ерофей Кузьмич Остен-Сакен. Мне был тогда 12-й год от роду, и потому прибавили пять лет: тогда не требовалось метрических свидетельств. Я считался уже прежде в службе сержантом в лейб-гвардии Семеновском полку, имея три года от роду, но, по вступлении на престол императора Павла I, вместе с прочими выключен из списков...
...Полк переименован в гусарский по вступлении на престол императора Александра I.
Отец мой, генерал-маиор, шеф Псковскаго драгунскаго полка, в 1799 году выключен из службы императором Павлом I и в 1800 году милостивым манифестом вытребованный в Санктпетербург, был назначен шефом своего имени полка — Елисаветградскаго — и обласкан императором. Когда отец мой благодарил за назначение, государь сказал ему: «Вы командовали пяти-эскадронным, теперь даю вам десяти-эскадронный полк». В то время, при представлениях становились на колено. Отец мой, вставая, запутался в шашку и мог упасть, но государь подал ему руку и помог подняться.
Отец принял полк в местечке Ямполе, Подольской губернии, и в ту же весну перешел с полком на непременныя квартиры в Елисаветград, где оставался до 1805 года. Отсюда полк выступил в аустерлицкий поход.
Тогда, кроме шефа, были полковые командиры. В пяти-эскадронных полках они командовали пятью, в десяти-эскадронных шестью эскадронами. Десяти-эскадронные полки были разделены на два баталиона: первым баталионом командовал командир пятаго эскадрона, вторым командир шестаго эскадрона.
Во время квартирования полка в Елисаветграде был инспектором генерал от кавалерии, маркиз Дотишан — эмигрант французский, знавший по-русски всего несколько слов. Забавны были смотры его. Необходимо внести их в летопись, чтобы видеть в каком младенческом состоянии была тогда служба и понятие о ней.
Опрос претензий производил он таким образом: каждый эскадрон: "справа и слева заходи", и инспектор делал обыкновенно следующие вопросы: «довольны — ви? Все получаете?» И иногда частный вопрос: «Ви женат?» — «Холост, ваше превосходительство». «А много дети?»
Потом обходил выложенную амуницию.
После того лошадей на выводке.
На другой день, у отца моего, за длинным столом сидел инспектор, отец мой и все эскадронные командиры. Вахмистры вносили от каждаго эскадрона по нескольку конских головных уборов, и маркиз поверял своеручно циркулем ширину ремней, чтобы удостовериться определенной ли они ширины.
На следующий день полковое ученье с нелепыми, ни к чему непригодными построениями, например:
Десяти-эскадронный полк идет повзводно: справа «стройся направо и повзводно налево кругом заезжай. Марш-марш». И еще нелепее: Десять эскадронов стоят развернутым фронтом. «Перемена фронта и флангов». "Задняя шеренга отступи», «по четыре на право». «С места марш-марш». Первый взвод делает левое плечо кругом; полк несется во все лопатки; заносливыя лошади уносят; пуговицы рейтуз сверх чакчир у правых фланговых отделений рвутся; рейтузы болтаются, а когда 10-й эскадрон заедет: «стой во фронт». И полк стоит задом наперед. Увечных подбирают наряженные пешие, относят к лазаретным фурам и отвозят в лазарет.
Были в ходу и практические походы, обыкновенно следующие: полк выступает из Елисаветграда во взводной колоне чрез миргородскую заставу. "Авангард, ариергард и боковые патруля, выезжай!" Головной взвод отделяется рысью шагов на сто вперед, имея пред собою унтер-офицера с двумя рядовыми; последний взвод делает то же в обратном порядке. Фланговые каждаго взвода обеих шеренг отъезжают вправо и влево, и полк Следует в деревню Черняковку, четыре версты от Елисаветграда, к гостеприимному, очень симпатичному помещику, Ивану Александровичу Соколову, где приготовлен прекрасный вкусный обед для офицеров в доме и сытный обед для нижних чинов на поле. Полк возвращается тем же воинственным порядком. Этим ограничивались аванпостная служба и маневры.
В том же году, отец мой повел Елисаветрадский полк в поход под Аустерлиц, где в этом несчастном для нас сражении, при совершенном поражении союзных русско-австрийских войск, полк находился на правом фланге, под начальством генерал-адъютанта Уварова.
Многие полагают невозможным остановить опрокинутую конницу. Без влияния начальника, приобретеннаго любовью и уважением, это действительно невозможно.
Но есть исключения.
Отец мой повел свой полк в атаку на французских кирасиров (по тогдашнему обыкновению в одну линию). Французские кирасиры раздались направо и налево, открыли батарею, которая встретила гусаров картечным огнем, и они были опрокинуты. Отец мой, любимый полком, скоро остановил его, привел в порядок и повторил атаку. Французы повторили тот же маневр: опять встретили картечью, гусары снова опрокинуты. Отец мой, во второй раз тщетно усиливавшийся остановить бегущих, преследуемый французскими латниками, остановил лошадь и сказал своему адъютанту Мердеру: «Не стану больше срамиться!» Они были окружены французскими латниками до пятидесяти человек и стали отражать наносимые удары. Кивер отца моего был сбит и отрублена часть затылка, почти до мозга. Мердер получил три раны в голову. Их стащили с лошадей и повлекли назад. Отца моего тащили за подсумок и как он, от старости и истощения сил, не мог бежать, то его кололи палашами в спину, нанеся четырнадцать ран; подсумок оборвался и отец мой упал ниц.
Между тем, в полку заметили отсутствие шефа. Поручик Сотников, необыкновенный силач, разгибавший две подковы, закричал: "Кто хочет со мною выручать шефа»? За ним поскакали шесть гусаров и камердинер отца моего. Мгновенно догнали они латников и началась кровавая сеча: один Сотников своеручно положил на месте шесть человек. Надо заметить, что эпизод этот происходил при общем отступлении войск в безпорядке. Двадцатилетний Мердер пешком добрался до полка; отца моего подняли без чувств. Отца моего без чувств перевалили чрез лошадь спешеннаго камердинера и привезли в полк, а оттуда отнесли на перевязочный пункт. Рана на голове несколько дней подвергалась антонову огню; пораженныя места вырезывались; чрез много времени рана затянулась, и отец мой, с разстроенным в конец здоровьем и ослаблением зрения, жил еще три года.
В 1807 году, на 14-летнем возрасте, по производстве в корнеты, считался я в ремонтной команде полковника Шау и жил у родителей своих в Елисаветграде, занимаясь деятельно своим образованием. Следовало отправить в полк остальных лошадей — 29, и ремонтную команду — 30 человек, в декабре. Доказательством как я был развит, служит то, что полковник Шау поручил мне, 14-летнему мальчику, вести в Вилкомир зимою лошадей с командою. Когда я представил их шефу, генерал-майору Юрковскому, то он был чрезвычайно доволен сытостию и содержанием лошадей и в самых лестных выражениях благодарил меня.
...Вот образчик тогдашняго младенческаго понятия об образовании войска.
Чистота оружия, амуниции и одежды была поразительная. Оружие и все металические вещи блестели от наведеннаго на них полира — тогдашнее выражение, что, разумеется, приносило много вреда оружию. При осмотре ружей, сильно встряхивали шомполом, чтобы он, ударяясь о казенную часть, производил звук как можно громче. Езда и выездка лошадей были в совершенном младенчестве. Лошади носили, были совершенно непослушны, поодиночке не выходили из фронта. Много было лошадей запаленных и надорванных.
Гусаров учили стрелять из карабинов залпами (!) в цель очень редко, и то глиняными пулями.
Вот забавный образец военных маневров.
На выгоне у Вилкомира был курган. На нем ставили бочку водки для солдат и много вина и разных напитков для офицеров. Полк, в пешем строю, с заряженными карабинами, брал курган приступом, с безпрестанною пальбою и с криком, ура! и, достигнув цели, начинал попойку. Тем и заканчивался маневр (*).
Пьянство между офицерами было развито в сильной степени, но не одиночное, которое считалось развратом, а гулянье общее. Напитки менялись. Некоторое время пили шампанское; когда надоест употребляли жженку, потом липец, ковенский мед — по червонцу бутылка — очень крепкий напиток, пунш, какую-то мешанину с сахаром из портера, рому и шампанскаго; когда и это надоест, то пили виленскую мятную водку. Каждый напиток употреблялся по нескольку месяцев.
Попойка жженкою принимала всегда воинственный вид: в комнате постланы ковры; посредине на полу, в каком нибудь сосуде, горит сахар в роме, что представляет костер дров на бивуаках; кругом сидят в несколько рядов пирующие, с пистолетом в руке; затравки залеплены сургучом. Когда сахар растаял, вливают в сосуд шампанское, жженкою наполняют пистолеты и начинается попойка. Музыканты, трубачи и песенники размещены в других комнатах или на дворе.
Непостижимая слепота, постигшая начальников и влиятельных лиц тогда как превосходное целесообразное боевое образование суворовских войск было в свежей памяти. И несмотря на всю эту нелепость, русския войска совершали подвиги едва вероятные.
Но во всем этом безобразии была и светлая сторона: чинопочитание и дисциплина, развитыя вполне до поразительности. В самое время разгула пирующих, когда обыкновенно происходят изъяснения в любви и целованья, начальник, по капризу, надуется и примет грозный вид: все встают; пьяный начальник делает выговор пьяному подчиненному, иногда отправляет на гауптвахту; подчиненный с кротостию агнца повинуется, не смея возразить ни одного слова; говорить: «виноват....» и отправляется на гауптвахту. Скоро после того начальник смягчается, просит всех усесться и повторяется невинное занятие. В нашем полку не было примера нарушения чинопочитания и ослушания.
Между нижними чинами пьянство было весьма ограниченное, за которое строго взыскивалось.
Еще одно замечательное явление, которое ясно выражает, что тогдашнее пьянство был, действительно, ребяческий разгул: когда мода на пьянство прошла, около двадцатых годов, то почти все те, которые пили мертвую чашу, совершенно отрезвились и некоторые не употребляли вовсе горячих напитков.
Я не могу не упомянуть об одном шутовском занятии в эскадроне ротмистра Турчанинова, расположенном в местечке Шатове, во время квартирования Елисаветградскаго полка в Вилкомире.
Ротмистр Турчанинов, в веселом расположении, любил совершать службы как бы в виде священника. Вот его любимое занятие: подпоручика Ицкова напоят мертвецки-пьяным, надевают на него саван, кладут в ящик, ставят в руки свечку. Турчанинов в рогожной ризе отпевает его. Эскадрон, с зажженными сальными свечами в карабинах, сопровождает покойника на холм близ местечка. Ящик с Ицковым ставят на курган, и оканчивают отпевание – безсознательное святотатство — и возвращаются домой. Ицков, проспавшись и отрезвившись к свету и продрогнув до костей, в саване, полным бегом, чрез местечко возвращается домой.
И, несмотря на все эти нелепости, войско, не получившее прямаго образования для боя, кроме строгой, достойной войск Густава Адольфа, дисциплины и субординации, производило блистательные, едва вероятные подвиги, и благодушно терпело все лишения, скудное продовольствие и недостаточную в зимние походы одежду. Здесь нельзя не припомнить весьма остроумную шутку безсрочно отпускнаго, в «Тарантасе» графа Сологуба, который, между прочим, разсказывает приблизительно следующее: «При осаде Силистрии, в глубокую осень, изношенныя шинели наши не могли обогревать тела. Ночью, в ужасный холод, бывало ляжешь на живот, да и накроешься спиной».
Была еще одна черная сторона: безжалостное, тиранское обращение с солдатами. Не только за преступления и проступки, но и за ошибки на ученье наказывали сотнями палок. На ученье вывозили палки, а если нет, то еще хуже: наказывали фухтелями и шомполами по спине. Много удушливых и чахоточных выходило в неспособные. Жестокость доходила до невероятнаго зверства. При производстве в офицеры из сдаточных, некоторые начальники скрывали полученный о том приказ, придирались к произведенному, наказывали его несколькими сотнями ударов палками, чтобы, по их словам, у него надолго осталось в памяти.
Юнкера были изъяты от телеснаго наказания, но для них придумали не менее телесныя наказания: ставили под ружье или карабины т. е. на каждое плечо клали по ружью, которыя наказываемый держал руками довольно близко от отверстия дула, и за спиной накладывали на эти два ружья еще по нескольку ружей. Я чувствую всегда невыразимую грусть при воспоминании об этом темном времени...

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:38 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Пн Июн 19, 2006

Аличе писал(а):
Нащокин П.А. Рассказы из прошлого / Сообщ. Новосильцева // Русская старина, 1878. – Т. 21. - № 3. – С. 538-540.

РАЗСКАЗЫ ИЗ ПРОШЛАГО.

Нам довелось слышать от Петра Александровича Нащокина интересные разсказы о графе Федоре Ивановиче Толстом, с которым он был очень дружен. Начнем с их первой встречи.

Шла адская игра в клубе. Наконец, все разъехались, за исключением Толстаго и Нащокина, которые остались перед ломберным столом. Когда дело дошло до расчета, Толстой объявил, что противник должен ему заплатить двадцать тысяч.

— „Нет, я их не заплачу,—сказал Нащокин—вы их записали, но я их не проиграл".

— „Может быть, это и так, но я привык руководиться тем, что записываю, и докажу это вам",— отвечал граф. Он встал, запер дверь, положил на стол пистолет и прибавил:

— „Он заряжен: заплатите или нет?"

— „Нет".

— „Я вам даю десять минут на размышление".

Нащокин вынул из кармана часы, потом бумажник, и отвечал:

— „Часы могут стоить рублей пятьсот, а в бумажнике двадцати-пяти рублевая ассигнация: вот все, что вам достанется, если вы меня убьете. А в полицию вам придется заплатить не одну тысячу, чтоб скрыть преступление. Какой же вам расчет меня убивать?"

— „Молодец",—крикнул Толстой, и протянул ему руку. „Наконец-то я нашел человека!"

Они обнялись и заключили с этой минуты дружеский союз, которому остались одинаково верны. В продолжение многих лет они жили почти неразлучно, кутили вместе, попадали вместе в тюрьму, и устраивали охоты, о которых их близкие и дальше соседи хранили долго воспоминание. Друзья, в сопровождении сотни охотников и огромной стаи собак, являлись к незнакомым помещикам, разбивали палатки в саду или среди двора, и начинался шумный, хмельной пир. Хозяева дома и их прислуга молили Бога о помощи и не смели попасться на глаза непрошенным гостям.

Раз, собралось у Толстаго веселое общество на карточную игру и на попойку. Нащокин с кем - то повздорил. После обмена оскорбительных слов, он вызвал противника на дуэль и выбрал секундантом своего друга. Согласились драться следующим утром.

На другой день, за час до назначеннаго времени, Нащокин вошел в комнату графа, котораго застал еще в постели. Перед ним стояла полуопорожненная бутылка рома.

— „Что ты это ни свет ни заря ромом-то пробавляешься!"—заметил Петр Александрович.

— „Ведь не чайком же мне пробавляться".

— „И то! Так угости уж и меня". Он выпил стакан и продолжал: „однако, вставай: не то—мы опоздаем".

— „ Да уж ты и так опоздал,—отвечал смеясь Толстой.—Как! ты был оскорблен под моим кровом и вообразил, что я допущу тебя до дуэли! Я один был в праве за тебя отомстить: ты назначил этому молодцу встречу в восемь часов, а я дрался с ним в шесть: он убит".

У Толстаго было несметное число дуэлей: он был разжалован одиннадцать раз. Чужой жизнью он дорожил так же мало, как и своей. Во время кругосветнаго морскаго путешествия он поссорился с командиром экипажа, Крузенштерном, и вздумал возмущать против него команду. Крузенштерн позвал его.

— „Вы затеяли опасную игру, граф,—сказал он,—не забудьте, что мои права неограниченны: если вы не одумаетесь, я буду принужден бросить вас в море".

— „Что за важность!—отвечал Толстой,—море такое же покойное кладбище, как и земля".

И он продолжал свою революцюнную пропаганду. Крузенштерн

был человек добрый и, решившись прибегнуть к последним мерам лишь в случае крайней необходимости, сделал еще попытку к примирению.

— „Граф,—сказал он виновному,—вы возмущаете экипаж; отдайтесь на мою ответственность, и если вы не дадите мне слова держать себя иначе, я вас высажу на необитаемый остров: он

уже в виду".

— „Как! - крикнул Толстой,—вы, кажется, думаете меня запугать! В море ли вы меня бросите, на необитаемый ли остров, мне все равно; но знайте, что я буду возмущать против вас команду пока останусь на корабле".

Делать было нечего: Крузенштерн приказал причалить к острову и высадил Толстаго, оставив ему, на всякий случай, немного провианта. Когда корабль удалился, Толстой снял шляпу и поклонился командиру, стоявшему на палубе.

Остров оказался, однако, населенным дикарями, среди которых граф Федор Иванович прожил довольно долго. Но тоска по Европе начинала его разбирать, когда, бродя раз по морскому берегу, он увидал, на свое счастие, корабль, шедший вблизи, и зажег немедленно костер. Экипаж увидал сигнал, причалил и принял Толстаго.

В самый день своего возвращения в Петербург, он узнал, что Крузенштерн дает бал, и ему пришло в голову сыграть довольно оригинальный фарс. Он переоделся и поехал к врагу и стал в дверях залы. Увидя его, Крузенштерн не скоро поверил глазам.

— „Граф Толстой, вы ли это?"—спросил он наконец, подходя к нему.

— „Как видите,—отвечал незванный гость. Мне было так весело на острове, куда вы меня высадили, что я совершенно помирился с вами и приехал даже вас поблагодарить".

Вследствие этого эпизода своей жизни, он был назван американцем.

Сообщ. г-жа Новосильцева.


olshyl писал(а):
Нашла интересную фразу Воронцова, кот. он сказал, будучи наместником не Кавказе. "Если бы нужно было здесь исполнение законов, то Государь не меня бы прислал, а свод законов". :wink:

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:42 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Вт Июн 20, 2006

Аличе писал(а):
С. М. БРОНЕВСКИЙ
ИСТОРИЧЕСКИЯ ВЫПИСКИ
о сношениях России с Персиею, Грузиею и вообще с горскими народами, в Кавказе обитающими, со времен Ивана Васильевича доныне

О сочинении Броневского

Сочинение Семена Михайловича Броневского “Историческия Выписки о сношениях России с Персиею, Грузиею и вообще с горскими народами, в Кавказе обитающими, со времен царя Ивана Васильевича доныне”, написанное еще в начале XIX в., до сих пор оставалось неизданным, а поэтому малодоступным для исследователей. Рукопись, насколько нам известно, существует лишь в единственном экземпляре и хранится в Архиве востоковедов Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН (разряд 2, опись 2, № 1). В ней изложены события, связанные с вопросами политики России на Кавказе с середины XVI до начала XIX в. Ценность этого источника заключается как раз в том, что в нем последовательно, на протяжении почти трехсот лет (1554—1806) показан период становления и развития взаимоотношений России с Кавказом, Ираном и Турцией. В основу рукописи легли расположенные в строго хронологическом порядке архивные документы, хранившиеся в коллегии Министерства иностранных дел. В сочинении Броневского читатель найдет большой фактический материал официального характера, а также сможет познакомиться с рядом конкретных наблюдений и выводов самого автора (очевидца событий конца XVIII в.), не потерявших своей актуальности и в наши дни.


Епоха III

Император Павел I

Император Павел 1й, предпочитая спокойствие подданных отдаленным завоеванием, при возшествии на престол, ознаменовал свои миролюбивыя расположения. В рескрипте, данном генерал от инфантерии Гудовичу, предписано 108: 1е, линию по Кубани и по Тереку содержать в исправности и в почтительном состоянии. 2е, удерживая горские народы в кротости, отвращать от них всякое притеснение и для верности брать от них аманатов. 3е, по единоверию с Грузиею и по трактату заключенному с царем Ираклием, защищать /л. 238 об./ сию землю от нападения окружающих ее неприятелей, стараясь, чтобы Россия сколько можно меньше надобности имела вступатся за них вооруженною рукою и доводить дела до такой степени, чтобы из разных горских владельцев составить федеративное государство, зависящее от российскаго императора, яко верховнаго их государя и покровителя, который тем менее будет для них тягостен, что не имеет намерения мешаться в образ их правления, ниже требовать какой-либо дани и повинности, кроме верности их. 4е, шамхала тарковскаго, ханов дербентскаго и бакинскаго /л. 239/ содержать в зависимости [143] и защищать от покушений Аги Магомет хана. 5е, иметь внимание на троговлю российских подданных и облегчить оную всеми выгодами и льготами в силу прежних договоров. 6е, дать почувствовать осторожным образом Are Магомет хану, что он никогда не может быть вне опасности, доколе не приобретет себе доброжелательства российскаго двора, и есть ли от него присланы будут нарочные, принять их ласково. 7е, удалять малейшие поводы к подозрению от Порты Оттоманской и сохранять с оною чистосердечную дружбу 109.

Вследствие таковых распоряжений /л. 239 об./ войска российския оставили Персию и в июне того же года вступили в свои границы. Чрез несколько месяцов потом свирепый Ага Магомет хан, коего иго ежедневно соделывалось несноснейшим, убит в Шуше двумя из своих пажей. Власть и сокровища его в ту же минуту были расхищены. Смерть его превратилась в торжество для Персии, разрубленные члены его были выставлены на торжищах, и голова его, посылаема из одного владения в другое для удостоверения недоверчивых ханов, что пресеклась жизнь тирана. Пребывание войск российских в Персии немало способствовало к уменьшению колебающейся /л. 240/ его власти, ибо ханы адербижанские сильнее прежняго возмутились, а персидские, пребывая в трепете, ненавидели насильственное его правление. Таким образом злоупотребление власти разрушает власть, и свойство пророка есть собственное сокрушение.

Вскоре потом племянник Аги Магомет хана сердарь Баба хан, получивший в добычу часть его сокровищ, вступил в право сего похитителя и показал намерение присвоить себе те же самыя преимущества. Но власть его, как известно ныне, ограничивается безспорным владением провинций Тегерана, Тавриса /л. 240 об./ и Мазендарана. Ибо хорасанския, ширазския, эракския и прочия ханства находятся в независимости или в безпрерывном против него возмущении, покоряются и отлагаются, смотря по обстоятельствам и успехам его действий.

1798, 1799, 1800

Глубокая старость царя Ираклия, более 50 лет царствовавшаго силою оружия в Персии, славу и почтение приближала дни его к окончанию. Смерть его давно угрожала Грузии бедствиями, коих причина гнездилась в междуусобных враждах многочисленнаго царскаго колена. Первое назначение царя Ираклия на царство грузинское /л. 241/ пало на меньшаго сына его царевича Юлона. Потом, переменив духовное завещание, избрал он в наследники старшаго от перваго брака сына своего Георгия, который в конце того же года, по смерти Ираклия воцарился. Один год царствования его вместил в себя целое столетие бедствий для Грузии. Братья его, царевичи Александр, Юлон [144] и Парнаиз, негодуя на избрание в цари Георгия, возмутили грузинских князей, составили из них междоусобныя партии, из коих каждая, враждуя против царя, другая друг друга ненавидела. К довершению раззорения отечества их, /л. 241 об./ призвали они на помощь к себе лезгинцов и вместо заплаты (Очевидно, следует читать “и вместо платы за пагубную службу...”) за пагубную службу их деньгами, которых не имели, отдавали им на грабеж грузинския селения. Наконец, вызванный из гор Ума хан аварский в препровождении царевича Александра пришел в Грузию с многочисленным войском. Но в 60 верстах от Тифлиса, на реке Иоре, встретил его с двумя баталионами генерал-майор Лазарев, одержал победу, положив на месте до 500 лезгинцов и спас в трепете находящуюся Грузию. В конце того же года царь Георгий умер и назначил наследником сына своего царевича Давыда 110. Сия изнеможенная /л. 242/ земля, стесняемая извне и разтерзанная внутри, могла ли одним имянем слабаго царя защитить свои пределы от покушений столь сильных врагов. Есть ли бы российское оружие усмирило внешних неприятелей, то в недрах Грузии оставался неприятель всех опаснейший - междоусобная вражда царевичей, устремленная к царству грузинскому, яко единому предмету их честолюбия. Но вопль, нещастиями угнетеннаго народа грузинскаго, дошел до слуха государя императора Павла Iго, который, предубеждая совершенную /л. 242 об./ гибель сей страны, присоединил оную к российской империи на вечныя времена манифестом 18 генваря 1800 года изданным 111. Сия человеколюбивая мера российскаго двора основана была на добровольном согласии всего народа, большей части дворянства и на собственном желании последняго царя Георгия, который, предвидя бедствия угрожающия Грузии, просил государя императора чрез полномочнаго министра своего князя Чавчавадзова о принятии в российское подданство. Посему добровольное покорение /л. 243/ царства грузинскаго еще до кончины царя Георгия в 1799 году утверждено было актом, между помянутым посланником и российским министерством заключенным при первом шаге для введения внутренняго благоустройства, и учреждено временное грузинское правительство под председательством генерал-майора Лазарева. Для вящаго ограждения пределов грузинских от неукротимых лезгинцов, приобыкших чрез целое столетие ходить безпрепятственно в Грузию за добычею, прибавлено войска, и главное начальство над оным, равно как и над /л. 243 об./ гражданскою частию, поручено кавказскому инспектору генерал-лейтенанту Кнорингу. [145]

1801 Император Александр I

Таким образом ныне благополучно царствующий государь Император Александр I при возшествии своем на престол застал уже Грузию присоединенную к Российской империи по протечении 222 лет с того времени, как грузинской царь Александр вступил в подданство России при царе Федоре Ивановиче 112. Единоверие Грузии конечно должно почитать Первейшею причиною начавшихся сношений ея с российскими дарями. Великодушие приличное сильной державе и для защиты /л. 244/ угнетеннаго народа повторяемое, превратилось в обычай и, наконец, в обязанность. Мы видели, что при случае раззорения Тифлиса Агою Магомет ханом Россия уязвлена была в самом нежном месте своего честолюбия, и не предупредивши раззорения Грузии благовременною защитою, восприяла намерение отомстить за оное дерзостному Are Магомет хану. К различным и многосложным причинам разрушения царства сего причислить должно физическое положение онаго в последние веки во времена греческих императоров. /л. 244 об./ Иверские цари, пользуясь их покровительством, распространяли власть свою от Чернаго моря до берегов Каспийскаго и неукротимость горских народов воздерживали силою оружия. К сему времяни, без сомнения, должно приписать развалины церквей, надгробныя памятники с греческими надписями и другие остатки христианства, разбросанные в горах кавказских. Нашествие могуллов или мунгалов в 13 столетии, при потомках Ченгис хановых случившееся, потом завоевание Тимур Аксака, про-званнаго Тамерланом, разрушившия /л. 245/ царство персидское, наконец, взятие Царьграда турками в половине 15 столетия, Азию и Европу превратили в хаос. В то же самое время, то есть в конце 14 или в начале 15 столетия, грузинский царь Александр ослабил могущество Грузии внутренним разделением владений своих между тремя сыновьями на три удела: Грузию, содержащую в себе Кахетию и Карталинию, Имеритию и Мингрелию. С тех пор, возставшее персидское государство при шахе Измаиле, основателе колена Софиев, включило грузинских царей в число /л. 245 об./ своих подданных к вящему обезсилению Грузии. Кахетия и Карталиния разделились также на два разные удела. В течение двух веков продолжавшаяся вражда между персиян и турок (Известно, что главнейшая причина вражды, существующей и доныне между персиянами и турками, есть различие в образе исповедания их магометанска-го закона. Турки признают за истиннаго наследника Магомета, калифа Омара, Абу Бекира и Османа; а персияне пророка Алия и друг друга называют раскольниками. В Персии последователи омаровой свиты называются сунны) нередко переносила театр войны в пределы Грузии. Обе воюющия стороны, ненавидя друг друга до изступления, истощевали злобу и мщение [146] над нещастными христианами, которых /л. 246/ сообразно с духом мусульманской веры турки и персияне равно ненавидели. Горские народы, забыв христианство и не приняв магометанства, последовали вместо закона, предками у них оставленному, древнему обычаю грабить, раззорять и пользоваться слабостию своих соседей. В таком то положении Грузия прибегнула к защите российской державы. Сколь невелико было тогда усердие к вере, побуждавшее вспомоществовать единоверному народу и сколь ни чистосердечны были желания российских царей исторгнуть сию страну /л. 246 об./ из рук врагов, ее окружающих, но разстояние мест, пресеченное Кавказскими горами, и собственныя российскаго двора обстоятельства, отвлекавшие силы империи к другим предприятиям, препятствовали доставить Грузии желаемое обезпечение. Выше сего мы видели, что помощь, оказанная царям грузинским в разныя времена, ограничивалась токмо ходатайством за них у персидских шахов, которые в уважение просьбы российских царей иногда облегчали участь сего народа. При заключении трактата с Персиею в 1732 году, Россия признала невозможным /л. 247/ защищение столь отдаленной страны и кроме духовнаго влияния отказалась от всякой власти над оною.

Императрица Екатерина II возобновила прежния сношения с Грузиею и для охранения оной употребила деятельныя способы, отправив отряд войск под начальством генерал-майора графа Тотлебена. Следствием онаго было освобождение Имеретии, Мингрелии и Грузии от притязаний Порты Отоманской, и сии изнуренные бедствиями народы обратили взор на Россию, яко единую надежду их к спасению. /л. 247 об./ Но последовавшия произшествия доказали, что никакая внешняя сила не может предупредить от падения здание государства, в основании своем потрясенное. С одной стороны, разделение Грузии на многие уделы, соседство ея с сильными державами, какова Персия и Порта Оттоманская, и недоброжелательство горских народов долженствовали неминуемо разслабленные члены ея наклонить к разрушению. С другой стороны, долговременное порабощение грузинскаго народа водворило между /л. 248/ оным персидские нравы, обычай и свойственное им коварство. Все сие истекало из необходимости первенствующих причин, и человеческая сила не могла уже отвратить стремящагося к погибели сей страны направления. Российское покровительство вместо ожидаемаго содействия нередко встречало в благовидных намерениях своих противоположенности, от колебания мыслей и легковерности народа произходившия. Наконец, внутренние раздоры опровергли последнюю подпору политическаго его существования. Россия, приняв на себя бремя /л. 248 об./ защищения сей страны, должна была прежде помыслить о установлении там первых начал порядка и повиновения. Но всякое ожидание благоустройства [147] с тогдашним порядком вещи было несовместно. Напротив того, с правдоподобием думать можно, что Грузия, оставленная на произвол собственнаго своего коловращения, ныне представила бы взору печальное попелище и развалины (Нельзя без сожаления видеть нынешняго состояния Грузии. По изчислению дворов едва ли население оной восходит до 200 тысяч душ, включая в то число и татар. Кахетия и Карталиния, каждая порознь, обширностию своею равняется /л. 249/ средним губерниям российским. Следовательно могли бы вмещать в себе от одного до полутора миллиона жителей. По признакам развалин, покрывающих Грузию, из коих некоторыя простираются на пять, на шесть и на десять верст, должно заключить, что в древния времена Грузия имела многолюдное и достаточное население. Многия селения, по преданиям жителей, раззорены не позже как за 80 и за сто лет. Здания, в целости оставшиеся, как например, церковь Мецхецкая, монастырь Галатской в Имеретии и остатки оных, какова соборная церковь в Кутаисе, доказывают живописью и архитектурою, сей смешанной с готическим, вкус художеств известной в средние века Римской империи. Греческое духовенство и художники были первые про-святители Грузии, равно как и России. Но теперь пространныя степи разделяют бедные города, между коими на пути встречаются развалины или скудныя деревни, где для безопасности жители укрываются в землянках /л. 249 об./), на коих несколько /л. 249/ человек, именующих себя царями, сражались бы уже не за царство, но за дневное пропитание. Государь император, убежденный сими причинами, что для собственнаго блага грузинскаго народа нужно посредничество российской власти, изданным 12 сентября /л. 249 об./ 1801 года манифестом 113, благоволил утвердить присоединение Грузии к российской империи на вечныя времена. Для лучшаго образования сего новоприобретеннаго края, тогда же издано постановление о Грузии, которое однако не прежде приведено в исполнение, как в мае 1802 года при открытии верховнаго грузинскаго правительства. Карталиния и Кахетия разделилась на пять уездов: лорийской, горийской (Гори есть древнейший город в Грузии. Он известен у Тполомея, Плиния и Страбона под имянем Аршактика и Армастика. Но местоположение онаго при стечении двух рек означено с такою точностию, что ошибиться неможно. Крепость осталась доселе почти невредима, прочность и образ построения доказывают, что она принадлежит к древнейшим временам. Оборонительный спуск, сверху крепости до горизонта воды сделанный /л. 250/ для снабжения водою жителей, достоин любопытства инженеров. Посредством сего спуска можно черпать воду из реки Лияхвы в совершенной безопасности от стрел неприятельских. Крепость Сарапана, в Имеретии лежащая близь реки Квирлы, известна также бьиа древним географом и доныне называется имеретинцами Шарапань), душетской (Душетский уезд в 1803 году переименован в Ананурской, и уездное правление перенесено в крепость Ананур по недостатку в лесе и воде, открывшемуся в Душете), гелавской и сигнагской. Верховное грузинское правительство /л. 250/ разделяется на четыре экспедиции: исполнительную, казенную, гражданскую и уголовную. При иноверных народах, обитающих в Грузии, как-то: татарах казахских, бомбахских и борчалинских, [148] назначены приставы или моуравы из грузинских князей. В гражданских делах /л. 250 об./ судопроизводство основывается на законах царя Вахтанга, а в уголовных на российских узаконениях, впрочем земские и уездные суды, распорядок земской и городской полиции, сохраняя некоторое соображение с нравами грузинскаго народа, введены на общих правилах учреждения о губерниях. Доходы грузинские обращаются на содержание присутственных мест, а за сим, что остается на благоугодныя и общественныя заведения. Пошлины с товаров внутренних и внешних, и хлебныя с земли подати, называемыя сурсат и кодис-пури. суть главнейшия отрасли грузинских /л. 251/ доходов, которых количество доныне не превосходит 100 тысяч рублей.

Для разработывания грузинских рудников и для лучшаго устроения оных с пользою казенною, учреждено горнаго начальства отделение под руководством тайнаго советника графа Мусина-Пушкина. В Грузии давно известны сии рудники, в дорийском уезде состоящие, из коих медные весьма богаты. При царях грузинских серебреной завод аятальской не более давал как по двадцати пудов серебра в год. Медные же заводы отдавались на откуп греческим рудопромышленникам, которые платили царю от 40 до 45 тысяч рублей /л. 251 об./ откупных денег. Сей доход обращен теперь на внутреннее заводское устроение взамен требуемых из казны денежных пособий. По неспокойному состоянию грузинских пределов и еще более по затруднению, открывающемуся в приискании достаточнаго числа работников в земле, раззоренной и малолюдной, плоды и польза сих рудников пребывают в неизвестности.

1802

Мы видели под 1797 годом, что государь император Павел Iй изъявил желание видеть горских владельцов сопряженных федеративным союзом под верховным покровительством россий-скаго императора. Начальство /л. 252/ кавказское тогда же приступило сего предначертания (Очевидно, следует читать: “...приступило к выполнению сего предначертания”). Генерал-лейтенант князь Цициянов, назначенный туда главнокомандующим, нашел уже сей союз приведенный к окончанию. И потом, 26 декабря 1802 года, утвержден акт федеративнаго союза между горскими владельцами и персидскими ханами, клятвенным обещанием уполномоченных посланцов их в присутствии главнаго начальника 114. Ханы и владельцы, участвовавшие в сем союзе, с означением сколько каждый из них получает ежегоднаго жалованья и с котораго времени находится в российском /л. 252 об./ подданстве, суть следующие. [149]

Мегдий, шамхал тарковский, владетель буйнацкий и дагестанский. Предки его в подданстве с 1717 года, получает жалованья 6 000 руб.

Шах Али хан дербентский и кубинский присягнул на подданство в 179 году 115. Отец его, Феть Али хан, находился под российским покровительством, жалованья не получает.

Мир Мустафа хан талышинский жалованья не получает.

Рустом хан уцмий каракайдацкий. Предки его вступили в подданство в 1728 году, жалованья 2 000 руб.

Владелец каракайдацкий Рази бек, ему жалованья 600 руб. /л. 253/

Рустом хан кады табасаранской, а по смерти его сын его Абдул бек, вступил в подданство в 1795 году, ему жалованья 1 500 руб.

Табасаранские независимые владельцы: Сохрод бек Маасум - 450 руб., Махмут бек - 450 руб.

Сии последние вступили в подданство при заключении сего союза, содержание коего состоит в том, чтобы водворить мир и тишину между горскими владельцами, прекратить между ними самоуправство и доставить взаимную свободу торговле. В сем же постановлении помещена статья на случай кораблекрушения /л. 253 об./ российских судов, по Каспийскому морю плавающих, чтобы доставляемо оным было возможное пособие от всех вышепомянутых ханов и владельцов.

В то же самое время Ума хан аварской, злейший неприятель Грузии, возчувствовавший силу российскаго оружия, умер. Сын его Султан Ахмат хан, будучи сам в малолетстве, и видя усилившуюся в горах власть российскую, послал в С.-Петербург посланца, прося о принятии его в подданство. На что воспоследовало Высочайшее соизволение. Отправлена к нему грамота, назначено 5 000 руб. серебром ежегоднаго /л. 254/ жалованья, и в генваре следующаго года приведен сей хан к присяге со всем его народом 116. Главнейшее пребывание его на высочайшем кряже Кавказских гор в селении Кабуде, на реке Казерухе. Лезгинцы, ему подвластные, населяют около ста верст, из коих выходит войска до 15 тысяч человек. При покорении Джарской республики подданные аварские находились против российскаго войска в сражении. Аварский хан извинялся, что они ему осмринки, как и действительно известно, что сии народы мало повиновения имеют к своим владельцам. Но князь /л. 254 об./ Цициянов наказал вероломный поступок лезгин, а может быть и самаго хана, удержанием у него третнаго жалованья впредь до объяснения.

Трухменский хан Пир Гали и трухменский или туркоманский народ абдальскаго поколения, живущий на восточном берегу Каспийскаго моря, присылали депутатов, прося о принятии их в подданство, о позволении производить торговлю в Астрахане и [150] рыбную ловлю на море и о построении российской крепости при урочище Мангишлаке. Государь император, приняв за благо все их прошения, удостоил их жалованною грамотою 117 /л. 255/ и в 1803 году при отправлении посланцов восвоясы, послан был с ними от князя Цициянова инженерный поручик Лоскарев для осмотру удобнаго к построению крепости местоположения, место найдено, но открывается недостаток в пресной воде. Известно было еще при императоре Петре Великом, что гавань Тук тараганская, при Мангишлаке лежащая, есть одна из лучших на Каспийском море.

1803

Для доставления Грузии еще большаго обезпечения нужно было наказать, усмирить и, буде можно, покорить Джарскую лезгинскую республику. Сии вольные лезгинские общества, /л. 255 об./ отдаляющияся от грузинских пределов рекою Алазанью, приобыкли чрез целое почти столетие составлять главную промышленность свою из добычь, в Грузии похищаемых, так что джарския селения соделались для всех прочих лезгинцов, соседей и союзников их сборным местом и меновым двором. Как скоро генерал-лейтенант князь Цициянов, назначенный главным начальником на кавказскую линию и в Грузию, прибыл в сию последнюю, то дал повеление генерал-майору Гулякову переправится с отрядом войск чрез Алазань и итти прежде на Болаканы (В рукописи возможно чтение “Балканы”, “при Балкане”), а потом /л. 256/ на Джары главное их селение, в тесном ущелье между горами расположенное. Победа, одержанная при Болкане (В рукописи возможно чтение “Балканы”, “при Балкане”), раззорение сего города и подступление к Джарам наклонили лезгинцов к покорности. Вольные общества, составляющия федеративную Джарскую республику, а именно: Джары, Белакан, Тала, Кахети, Мухалы, Чиних, прислали депутатов в Тифлис и 17 апреля учинили присягу на верноподданство 118. Наложенная на них дань состоит в 1100 литрах или на российской вес в 220 пудов шелку сырцом. В джарском округе щиталось сорок одна деревня и в оных более /л. 256 об./ 8 000 дворов, из коих вооруженных людей выходит до 15 тысяч человек. Илисуиской султан, сосед и союзник джарцов, коего владение заключается в нескольких татарских деревнях, по реке Плису лежащих, вступил также в подданство и участвует в дани, на джарцов наложенной, то есть на его часть достается платить 100 литр или 20 пудов шелку ежегодно.

Между тем бакинский Гуссеин кули хан, будучи утесняем шемахинским ханом Мустафою, просил о занятии города Баку российским гарнизоном, предаваясь в вечное подданство России, и прислал /л. 257/ с полномочием в Тифлис посланца своего Алаверди-бека, который 31 марта все сие утвердил письменным актом 119. [151]

Сей посланец на возвратном пути захвачен в плен шамахинским ханом, и чрез бумаги, у него найденныя, открылось намерение бакинскаго хана. Устрашенный сим приключением Гуссеин кули хан объявил генеральному консулу Скибиневскому, что Алаверди бек заключил постановление свыше меры даннаго ему полномочия и что он от всего отрекается. По недостатку в Грузии войск, занятых другими действиями, вероломство сего хана остается без наказания. /л. 257 об./

Владетельный мингрельский князь Георгий Дадьян письмом, присланным к князю Цициянову, просил защищить его от притеснения имеретинскаго царя Соломона, который отнял у него лечгумскую провинцию, предавая себя и княжество мингрельское в вечное подданство России. Сие обстоятельство было принято на уважение тем паче, что в случае отказа в просьбе его, князь Дадьян намерен был предаться Порте Оттоманской. Письменный акт присоединения Мингрелии к российской державе под названием просительных пунктов заключен декабря 2 дня 1803 года. Жалованная грамота, /л. 258/ знамя и сабля в знак сердарства (военноначальства) отправлены к нему в прошедшем 1804 году. Отец князя Григория, Кация Дадиян, состоял под российским покровительством и имел орден св. Александра Невскаго. Предок их, князь Леонтий Дадиян, еще в 1638 году присягнул на подданство царю Михаиле Федоровичу 120.

Мингрелия разделяется на две провинции: Одиши и Легчум. Одиши простирается по правому берегу Риона (Фаза) и по Черному морю до Анаклеи включительно. А Легчум прилегает к Суанетам, абхазам и от Имерети отдаляется рекою Уцени-ехали (древний Шннус). /л. 258 об./ Главныя причины раззорения Мингрелии суть: продажа пленных туркам, в чем тамошние князья и дворяне составляют главную свою промышленность, война с Имеретию, на древних враждах основанная и внутренния неустройства. Впадающия в Черное море реки Рионь, Хопи и Енгири при устьях своих имеют пристани Поти (Древний Фазис), Корго и Анаклея, которыя однако же флота капитан-лейтенантом Влито признаны неудобными. И потому для построения крепости при устье Хопи князь Цициянов ожидает окончания промера глубины сей реки. Город Анаклея не более пяти /л. 259/ лет тому назад, как обманом и изменою уступлен был за малую цену абхазскому владельцу Клеш-беку, находящемуся под турецким покровительством. Но князь Григорий Дадиян при жизни своей и ныне владеющая правительница Мингрелии супруга его, княгиня Нина, никогда не изключали Анаклеи из числа своих владений и просили о возвращении сего города. Ибо известно, что Поти и Анаклея суть две крайния точки морскаго берега, в провинции Одиши заключенныя, принадлежали всегда княжеству Мингрельскому. А в 23 артикуле [152] трактата кайнаржинскаго сказано, что по выведении /л. 259 об./ из Грузии и Мингрелии российских и турецких гарнизонов города возвратятся тем, кому они издревле принадлежали.

Ныне царствующий в Имеретии царь Соломон Арчилавич из рода Багратионов в 1794 году, изгнав имеретинскаго царя Давыда из владений его посредством власти и военной помощи царя грузинскаго Ираклия, воцарился в Имеретии. Изгнанный царь Давыд, странствовавший несколько лет в чужих землях, умер в Ахалцихе. А малолетний сын его, царевич Константин, захвачен в плен и посажен в крепость Мухури, /л. 260/ где около десяти лет содержался в жестоком заточении. В 1802 году супруга (В рукописи явная описка, следует читать “мать его царица Анна”) его царица Анна, равномерно изгнанная и лишенная всех ея имеретинских владений, избавясь от преследований царя Соломона, приехала в С.-Петербург и просила государя императора исходатайствовать освобождение сына ея, царевича Константина. Первыя покушения встретили препятствия. Наконец, князь Цициянов, послав нарочнаго в Имеретию, убедительным требованием своим склонил царя Соломона к выдаче сего нещастнаго царевича, который в 1803 году возвращен матери 121. /л. 260 об./

1804

По приезде князя Цициянова в Грузию застал он дело о арестовании и ограблении грузинских купцов в Ганже Джеват ханом. Требовано от него удовлетворение и для вящей верности одного из сыновей его в аманаты. Джеват хан отвечал гордо, удовлетворения не доставил и в течении целаго года оказывал явныя знаки недоброжелательства к России. К сей причине присовокупились еще другая не менее важныя. Прежде сего Ганжа находилась в подданстве Грузии и платила дань царю Ираклию, но с недавняго времени отложившийся Джеват хан предался Персии и был главнейшею /л. 261/ причиною раззорения Тифлиса, в 1795 году при Are Магомет хане случившагося, посему князь Цициянов решился наказать сего хана и ганжинскую область присоединить обратно к Грузии. Экспедиция на Ганжу, взятие сего города штурмом 3 генваря 1804 года, смерть Джеват хана и старшаго сына его были следствием его упорства. Ныне ганжинская провинция присоединена к Грузии, и город Ганжа получил название Елизаветополь 122. Соломон при выдаче /л. 261 об./ онаго [царевича Константина - И. П.] просил словесно позволения отправить от себя посланника к Высочайшему двору, изъявляя желание вступить в российское подданство. Поелику трактатом, в Кайнарджи заключенным, Имеретия и Мингрелия признаны ни от кого независимыми, то поступок сей ни мало не казался противным дружбе и союзу, с Портой существующим. Но в то самое время, когда посланник его, князь [153] Леонидзе, находился в С.-Петербурге, открылись многие доказательства о вероломстве царя Соломона. Князь Цициянов объявил ему, что владетельный мингрельский князь, Георгий Дадиан, ступил /л. 262 об./ добровольно под верховную власть Российской империи, и что по сему уважению всякия неприязненныя поступки Имеретии против Мингрелии приняты будут в виде недоброжелательства к российскому начальству. Но царь Соломон, невзирая на сие положительное предварение, вступил с войском в легчумскую провинцию, завоевал там многая крепости, захватил в плен посланцов мингрельских, отправленных князю Цициянову, и одного из них, дворянина Квенихидзе, предал смерти жесточайшим образом, сбросив его с башни в реку Рионь. Вследствие чего посланник /л. 262 об./ Леонидзе отправлен из С. -Петербурга без ответа, а князю Цициянову повелено требовать удовлетворения от царя Соломона за поступки столь неприличные. Но раскаяние сего владельца обезаружило праведный гнев государя императора. Апреля 25 дня 1804 года на границе имеретинской при урочище Елазнаури заключен акт подданства Имеретии всероссийскому престолу под названием просительных пунктов, силою коих внутреннее управление всей земли, суд и расправа, за исключением смертной казни, которая уничтожена, оставлены на прежних правах, и обычаях, и в полном /л. 263/ распоряжении имеретинского царя Соломона, с тем чтобы он признал наследником своим освобожденнаго царевича Константина, законнаго наследника Имеретии, и доставлял российским войскам, в Имеретии расположенным, за умеренную цену нужное продовольствие 123. Легковереность и колебание сего царя и доселе продолжается чрез пересылки с турецкими чиновниками и даже с Царьградом, где он делает внушение о своей преданности и просит защиты от россиян. Известно, что предшественники его, царь Давид и царь Соломон I, пользовались уже покровительством /л. 263 об./ российскаго двора, и оба в знак Высочайшаго к ним благоволения получили орден св. Андрея Первозваннаго. Последнее имеретинское посольство было здесь, в 1785 году от царя Давыда, при посланнике князе Зурабе Церетели. Генерал-майор Тотлебен, в 1770 и 71 годах находившийся там с отрядом войск для защищения Грузии, очистил Имеретию и Мин-грелию от неприятеля, взял крепости Кутатис, Сарапану, Багдатчик и вытеснил отовсюду турецкие гарнизоны, каковых в силу трактата с того времени там не имеется. Но мингрельские берега оставались в руках Порты Оттоманской. /л. 264/ Пристань Поти и город Анаклея отторгнуты и доселе от княжества мингрельскаго.

Эривань

Дела армянских патриархов было отчасти причиною предпринятой экспедиции на Эривань. В 1802 году, по дошедшим жалобам от всего армянскаго народа на патриарха их [154] Давыда, государь император указать соизволил прежде генерал-лейтенанту Кноррингу, а потом генерал от инфантерии князю Цициянову предложить эриванскому хану Высочайшую волю: вместо Давыда возвести на эчмиадзинский патриаршеской престол низложеннаго патриарха Даниила. Но как /л. 264 об./ патриах Давыд утвержден был равномерно грамотою 124 данною ему блаженныя памяти императором Павлом I, то эриванский Мамат хан, ссылаясь на оную, отзывался невозможностию выполнить объявленное ему повеление. Более года продолжались пересылки, во время коих, смотря по обстоятельствам, нещастный патриарх Даниил был арестован, выпущен и наконец, после эриванской экспедиции увезен Баба ханом в Тавриз, где по известиям и доныне содержится. К сему присоединить и политическия причины. Эриванская область находилась в подданстве /л. 265/ Грузии и платила царю Ираклию 50 т. рублей ежегодной дани. Сверх того нынешний патриарх Давыд давно не благоприятствует России. Все сии причины убедили князя Цициянова предпринять поход на Эривань. Нужно было принудить к выполнению даннаго повеления или наказть эриванскаго хана за непослушание. Но успех не соответствовал сему намерению. Несмотря на неоднократное поражение войск Баба хана и совершенное разбитие сына его, Аббазь Мирзу, на речке Гарничай, князь Цициянов принужден был снять блокаду и возвратиться в Грузию. /л. 265 об./

Мамат хан эриванской, находясь в опасности от российска-го оружия и от Баба хана, держал себя в равной осторожности против обеих сторон и никогда не впустил в Эривань, хотя и тем, и другим, здача города была обещана. Существо персидской политики состоит в том, чтобы оправдаться после произшествия пред тем, кто решительно одолеет своего неприятеля. Трудность, встретившаяся в продовольствии российских войск, которыя при том состояли не более как в 3,000, было главнейшею причиною сей неудачи.

С другой стороны можно /л. 266/ сказать, что предмет сей компании отчасти был выполнен, потому что Баба хан, собрав сильное войско, намерен был напасть на Грузию. Князь Цициянов, предупредивши его, с малым числом войска показал всей Персии ничтожность силы и власти Баба хана. Следствия, из сего произшедшия, весьма благоприятствовали разпространению там российской державы. Персидские владельцы, раздираемые междоусобием, видя надежды их на защиту Баба хана опровергнутыми, прибегнули к искательствам и покорности и ныне же чистосердечно желали и просили /л. 266 об./ российскаго покровительства, дабы избавить землю свою от безпрерывных бедствий войны. Из числа сих первый был лишенный ханства Джапар кули хан хойской, человек осторожный, сведущий в персидских делах и ненавидящий [155] Баба хана. Во время осады эриванской крепости он оказал многие услуги князю Цициянову. При принятии его в подданство назначено ему 5 000 руб. серебром годоваго жалованья из экстроординарных сумм.

1805 Шурагельцы

Потом вступила в подданство шурагильская область, лежащая между Грузиею, Армениею и карским пашалыком. Обитающее в оной /л. 267/ татары, коих числом до 2000 душ, находились под покровительством эриванскаго хана, но будучи им притесняемы, прибегнули к российскому начальству, прося против него защиты, и вскоре потом увидели действие помощи, данной им российским войском под предводительством генерал-майора Несветаева, а потому изъявили желание вступить в подданство Российской империи, что учинено письменным актом марта 31 дня 1805 года 125. Поелику же артикской Артик. главное шурагельское селение, [а] Будаг султан, захваченный эриванским ханом, содержался /л. 267 об./ у него в плену, то шурагальские старшины выбрали единодушно в султаны сына его, Хамо бека, который тогда же был утвержден российским начальством.

Карабаг

Ибрагим, хан карабагский и шушенской, старец осмидесятилетний, давно оказывал наклонность свою к России. Он был всегда из числа противников похитителю Аги Магомет хану, который раззорил его владения, и ныне Баба хану равномерно не покоряется, для уверенности дома его и владения нужно ему было российское покровительство, к коему он прибегнул, вследствие /л. 268/ чего мая 14 дня 1805 года заключил он условие с князем Цицияновым, обещая платить 8 000 червонных ежегодной дани 126. Сей акт подданства утвержден Высочайшею грамотою. Ибрагим хан пожалован в чин генерал-лейтенанта, страший сын его и наследник Мамат Асан ага в чин генерал-майора, средний сын, Мегти Ага, в чин генерал-майора, меньшой, Ханлар Ага, в чин полковника, и всем определено по чинам жалованье из получаемой дани, что и составляет всем вместе до 8 405 р. 80 коп. серебром. /л. 268 об./

Ханство карабагское, лежащее в великой Армении между стечением Куры и Аракса, разделяется на следующие уделы: 1е, Сараперт, принадлежавший мелику Межлуму сыну Адамову. 2е, Kуластан. владение мелика Лбова сына Иосифа. 3е, Воранда - мелика Шахназара сына Гуссеинова. 4е, Хачен - мелика Алаверди сына Мирзаханова. 5е, Дузах - мелика Бахтама внука Еганова.

В 1733 году карабагские армяне выгнали турок из своего владения, при сем случае убит был сераскир Сара Мустафа паша. Потом возставшия между меликами раздоры были причиною войны, /л. 269/ которая продолжалась более двадцати лет. Мелик Шахназор призвал к себе на помощь владетеля кочующаго чавонширскаго народа Фона хана и здал ему крепость Шуши. По смерти [156] Фона хана сын его, ныне владеющий Ибрагим хан, довершил и покорение и раззорение меликов, из коих многие перешли в Грузию, а подданные их армяне разбрелись по разным сторонам, наиболее в Россию, в Грузию и Ширвань. Прежде сего Карабаг славился своими конскими заводами, и лучшие лошади в Персии почитались карабагские. /л. 269 об./ Ныне в сей богатой провинции, в которой считалось до 60 тысяч дворов жителей, едва пять тысяч дворов жителей осталось. В 1796 году во время экспедиции на Персию щиталось в Карабаге до 30 тысяч вооруженных армян, которые от всех прочих отличаются способностию своею к военному ремеслу. Шушинскую крепость, столицу ханства карабагскаго, почитают в Персии за неприступную.

Армянские мелики просили неоднократно от России помощи для свержения Ибрагим хана и имели частыя сношения с фельдмаршалом князем Потемкиным Таврическим и с бывшим /л. 270/ на Кавказе начальником генерал-поручиком Потемкиным, чрез гайнанскаго архиепископа Иосифа Аргутинскаго, что был после патриархом, ссылаясь на обнадеживание российскаго покровительства, грамотою Петра Великаго обещаннаго всему армянскому народу. Причины, которыя препятствовали оказать им деятельное пособие, кажется были следующие: 1е, междоусобная война меликов, помышлявших более всякой о себе, нежелание о спасение отечества. 2е, легковерие их и нетвердость в слове, на которое полагаться неможно. 3е, армяне карабагские в то время при единодушном /л. 270 об./ совокуплении могли бы вооружить еще от 30 до 40 т. войск, однако сего не зделали. Следовательно временная помощь российскаго войска не могла их избавить от порабощения. А есть ли бы и получили они прежнюю свою независимость, то по существу феодального правления, к возстановлению коего стремились все их усилия, должно было ожидать, что неминуемо воспоследует вторично междоусобная война у меликов.

Нухи

Ханство Нухинское или Шакинское вступило в подданство мая 21 дня 1805 года с платежом 7000 червонных ежегодной дани 127. Причины, /л. 271/ побудившия к тому Селим хана, были следующия. В 1796 году, во время пребывания войск русских в Персии, ныне владеющий Селим хан шакинский поставлен был на ханство посредством влияния российской власти. Как скоро войска наши выступили из Персии, Селим хан согнан и ослеплен от брата своего Мамат Асан хана, который утвердился в сем владении, а Селим укрывался в горах, питая непримиримую вражду к брату своему. Сие самое обстоятельство понудило его прибегнуть к российскому покровительству, помощию /л. 271 об./ коего в начале 1805 года он вторично согнал брата своего, Мамат Асан хана, в сем деле способствовал также по другим причинам Мустафа хан шемахинский. Но намерения [157] (его были нечистосердечны, ибо он хотел сам завладеть шакинским ханством, откуда однажды был изгнан российским войском. Таким образом Селим хан, имеющий супругою дочь Ибрагим хана карабагскаго, и следуя внушениям родства и благодарности, вступил добровольно в российское подданство.

Селим хан пожалован в чин генерал-лейтенанта, с жалованьем по чину из получаемой дани. Вместо /л. 272/ сына его, которому не более четырех лет от роду, взяты в аманаты сыновья от пяти первейших шакинских старшин, коим положено производить кормовых денег всем вместе по десять рублей серебром в день. По прошествии же двух лет Селим хан обязался представить в аманаты сына своего, в чем поручился тесть его, Ибрагим хан карабагский, и дал от себя письменное обязательство. Ханство шакинское заключает в себе 20 т. дворов, жители онаго упражняются в хлебопашестве и шелководстве, но по соседству их с лезгинами наклонны к хищничеству. /л. 272 об./ Город Нухи есть местопребывания хана, российской же гарнизон находится в Орешенском редуте, сообразно с заключенным условием. Образ тамошняго правления не есть самовластный, равно как и во всем Дагестане, ибо власть ханов, с одной стороны, стесняема властию старшин, а с другой, ограничивается мнением народным и древними обычаями, которые у всех горских народов занимают место закона.

В силу заключенных актов всемилостивейше пожалованы Ибрагим хану шакинскому по знамю /л. 273/ с российско-императорским гербом, да сверх того из особливаго Высочайшаго благоволения каждому из них по сабле, драгоценными камнями украшенной, каковыя долженствуют остаться в роде их, равно как и знамена знаком начальства. Карабагскому же наследнику Мамат Асан are пожалована золотая медаль, осыпанная брилиянтами с надписью за верность с персидским переводом. По смерти его послед-няго, случившейся в конце 1805 года 128, государь император указать соизволил производить оставшимся /л. 273 об./ двум женам сего жалованье, назначенное ему по чину генерал-майора.

Джангир хан шагалской, сын Садук хана, который был первым сердарем при Are магомет хане, потом лишим ханства и жизни от Баба хана, вступил также в российское подданство, избегая притеснений сего последняго, он обязался вывесть и поселить в Елизаветопольской округе до 4000 т. дворов шагамскаго подданнаго своего народа.

Баба хан, видя столь пагубныя для него следствия, истекшия из недоброжелательства к России, вознамерился еще испытать силы свои /л. 274/ против российскаго оружия. Ибрагим хан карабагский представился первым предметом его смущению. Сорок тысяч персидскаго войска, перешед чрез Араке, вступили в карабагское владение. 17-го егерскаго полка полковник Карягин, отряженный [158] с пятью ротами для надзирания за действиями неприятеля, внезапно окружен был персиянами и в сем опаснейшем положении ожидал более двух недель прибытия князя Цициянова, который, соединившись с ним, преследовал неприятеля до реки Тортори и, одержав тут победу, прогнал его обратно /л. 274 об./ за Араке. Между тем Шах зада сын Баба хана, отделясь с отрядом войск, атаковал Елизаветополь и в окружностях онаго производил опустошения. Полковник Карягин заставил его снять осаду и ретироватся к эриванским границам. В походе персидских войск чрез Эривань Мамат хан эриванский захвачен со всем его семейством и увезен в Тигран на заточение.

В то же самое время генерал-майор Завалишин, пришедши с десантным войском из Астрахани, зделал высадку на гилянския /л. 275/ берега, потом проплыл к Баке и требовал здаче города, но не могши принудить бакинскаго хана Гуссеин кули к мирным переговорам, ожидал помощи от князя Цициянова, который находился тогда в ширванских владениях и занимался переговорами с Мустофою ханом шемахинским, искавшим российскаго покровительства.

Ширван

По многим переговорам и затруднениям ханство ширванское вступило в российское подданство декабря 25 дня 1805 года с платежом 8 000 червонных ежегодной дани 129. /л. 275 об./ В силу заключенных условий пожаловано Мустафе хану знамя с государственным гербом, которое останется и преемникам его в знак начальства. Поелику же хан бездетен, взяты в аманаты четыре человека из первейших семейств тамошних беков, коим положено производить всем вместе кормовых денег по 10 р. серебром на день. Ханство ширванское содержит в себе до 25 т. дворов, изобилует шелком, коим жители производят знатный торг в Астрахане. Главный город и местопребывание хана называется /л. 276/ новая Шемаха, или Шемахия, в 25 верстах разстояния от старой Шемахи, которая в 17 столетии славилась своею торговлею.

Подданство, или лучше сказать вассальство, вышеупомянутых ханов утверждено присягою и основана на следующих общих всем ханам статьях, помещенных в условиях:

1е, дом владеющаго хана утверждается Его императорским Величеством на вечныя времена в наследственной линии.

2е, ханам предоставляется управлять владения их на прежних правах, то есть относительно /л. 276 об./ до внутренняго управления, заключающаго в себе суд и расправу и взимание доходов.

3е, ханы и преемники их долженствуют получать инвеституру, состоящую в грамоте за государственною печатью от всероссийских императоров. [159]

4е, каждому из них Всемилостивейше жалуется знамя с российско-императорским гербом, которое имеет остаться в род их навсегда в знак начальства и ханской власти, с сим знаменем никто не может выехать на войну, кроме /л. 277/ самаго хана.

5е, ханы отрицаются от всякой другой верховной над собою власти и признают себя и наследников своих подданными российской империи.

1806

По окончании дел в Ширване генерал от инфантерии князь Цициянов отправился с отрядом к Баке на помощь к генерал-майору Завалишину. Соединившияся оба отряда заняли возвышения, командующие городом, и не далее, как в 200 саженях от онаго отстоящия. 8 февраля бакинские старшины привезли в российской лагерь ключи /л. 277 об./ крепостные, хлеб и соль, говоря, что хан сам желал бы поднесть оные, но боится гнева князя Цициянова за непокорность его к Высочайшей воле. Князь Цициянов, известный своею неустрашимостию и, не помышляя о коварных замыслах Гуссеин кули хана, отделился от войска в провожании трех человек и поехал навстречу к хану, дабы ободрить его сим великодушным поступком. На половине дороги хан выехал из города с тремя персиянами и поднес ключи, для принятия коих князь Цициянов сошел /л. 278/ с лошади. В то самое время один персиянин, стоявший за ханом, выстрелил из ружья по князю Цициянове, а другой по подполковнику князе (В рукописи дважды повторяется слово “князе”. Вероятна описка переписчика) Еристове Ксанском, оба упали на месте, из ворот выскочил отряд персидской конницы изрубил лежащих саблями и увез тела стремительно в город. Все сие произошло в виду российскаго войска столь внезапно, что не было средства подать помощи. Генерал-майор Завалишин, пораженный сею нещастною кончиною главнаго начальника, сел /л. 278 об./ на суда и приплыл к Сладкоеричной пристани со всем отрядом.

Должно было ожидать, что смерть начальника, поселившаго к себе уважение в Персии и в Дагестане, произведет некоторую перемену в тамошних обстоятельствах. И действительно, генерал-лейтенант Глазенап, принявший начальство Грузии и на Кавказской линии, повторил в донесениях своих о всеобщем возстании горских народов совокупно с Баба ханом, о колебимости ханов /л. 279/ шакинскаго, ширванскаго, карабагскаго, равно как явной измене имеретинскаго царя Соломона.

В мае Высочайше назначен на Кавказе и в Грузию главным начальником генерал от инфантерии граф Гудович.

В июне отправились из С.-Петербурга обратно бывшие здесь мингрельские депутаты князь Николай и князь Бежан Дадиановы и протоиерей Иоанн Иесселианов, ощастливлинные многими щедротами Его императорскаго Величества. Намерение российскаго двора было помирить Мингрелию /л. 279 об./ с Имеретиею и учредить между [160] сими владениями прочную границу. Но как царь Соломон по недоброхотству своему не прислал с своей стороны депутатов, то и намерение сие осталось невыполненным.

При отправлении мингрельских депутатов наследнику Мингрелии князю Леану Дадиану пожалован чин генерал-майора, матери его правительнице Мингрели княгине Нине Георгиевне орден Св. Екатерины первой степени, депутатам князю Николаю Дадиану чин полковника, /л. 280/ князю Бежану Дадаину чин подполковника, протоиерею Иесселианову Камилавку золотой крест на шею и 200 р. ежегоднаго пенсиона.

Нужно упомянуть здесь о крепости Анаклеи, взятой по ошибке генерал-майором Рикгофом, когда он в прошедшем 1805 году требовал выдачи мингрельскаго князя Ивана, содержавшагося в аманатах у абахзскаго владельца Келеис бека. Порта Оттоманская приняла с чувственным неудовольствием сие произшествие и послала нарочнаго мубашира на место для освидетельствования /л. 280 об./ всего случившегося с точностию. В доказательство нечаянности и ненамеренности сего случая, неоднократно предлагаема была Келеш беку здача Анакли и удовлетворение всех убытков. Он отозвался, что без разрешения Порты принять обратно города не смеет. Наконец, в декабре 1805 года прекратили сие дело возвращением Анаклеи в руки Келеш бека, который удовлетворен во всех его требованиях за понесенные убытки. /л. 281/

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:43 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Вт Июн 20, 2006 продолжение

Аличе писал(а):
Из истории петербургских гостиниц.

Отрывок

В 1794-1796 годы И.Г.Георги признавал, что вплоть до последних лет, до введения нового Положения о Губерниях, в Санкт-Петербурге было немного постоялых дворов и публичных трактиров для чужестранцев. Кроме того, лишь немногие жители города отдавали путешествующим в наем на неделю или на несколько дней свои комнаты. Но в последние годы ситуация значительно изменилась. Кроме Больших Постоялых дворов в разных частях города, "известных под именами Лондона, Парижа, так называемого Королевского, Виртембергского, Демутова и других, в коих знатные особы, купцы и пр. одну или несколько комнат, стол, наемных слуг, экипажи и прочее к удовольствию получить могут", в столице устроено множество малых трактиров, содержимых купцами 3-й гильдии и мещанами. По описанию Санкт-Петербурга 1796 года, трактир Демута назван среди лучших, в нем сдавалось уже более 50 "нумерованных комнат". Число трактиров, хозяева которых получили позволение иметь у себя гостей, сдавать им квартиру, стол и напитки, а также кушанья порциями и напитки бутылками, иметь в трактирах биллиарды, кегельбанную игру и прочее, стало в последние годы увеличиваться не только в городе, но и по Петергофской дороге. В начале 1790-х годов стоимость найма одной комнаты на неделю была равна 3-4 рублям, а на месяц: 10-12 рублей. Обед или ужин без напитков стоил от 50 коп. до 1 рубля. Наемный слуга ежедневно стоил от 1 до 1,5 рубля, а на неделю: 6-8 рублей. Дневная цена найма кареты с парою лошадей была в пределах 3-4 рублей, а на неделю: 20-25 рублей. А простой народ имеет свои трактиры в харчевнях и погреба в питейных домах. Они чаще всего находились в нижних этажах домов. Почти во всех также улицах устроены винные погреба, в которых кроме вин в бутылках (реже в бочонках), продавали также Аглинское пиво, портер, водку сладкую и так называемый <бальсам> (род весьма составленной водки). Среди простых и доступных напитков упомянуты вино, водка, пиво, брага, мед и прочие, которые продавались в питейных домах. Вина и чужестранные пива продавались в погребах и трактирах. Сбитень и клюквенный квас продавали на углах улиц и разносили по улицам сбитеньщики. На столах же знатных особ во время их обедов часто бывали французские кушанья, приготовленные французскими поварами. Но, обыкновенно на стол ставили одно или несколько "собственно российских блюд, как например, кутья, кулебяки, щи, ботвинья, пастила, кисель":Среди напитков на знатных столах выделялись разные воды: Невская, Бристольская, Зельтерская, полпиво, Аглинское пиво и портер, меды, квас, кислые щи, а также разные вина. Среди вин бывали в то время и российские фруктовые вина, например, популярные Вишневка и Малиновка. Пред обедом каждому гостю подносили чарку водки "с прикускою хлеба и сыру или колбасы, сельдей, анчоусов и пр., а после обеда - чашку крепкого кофею".

В Санкт-Петербурге была одна замечательная традиция: здесь <жили> под одним небом трактиры, разные типы гостиниц и питейные дома, ресторации и рестораны. Интересно, что когда строились первые трактиры, место для строительства специально выбиралось рядом с уже имеющимися питейными домами. При строительстве питейных домов на наиболее парадных площадях и улицах руководство города и архитекторы стремились выстроить рядом и достойный трактир. Примеров тому множество.

Одна тысяча восемьсот шестой год. Градская Дума Высочайше утверждает новое положение о содержании в Санкт-Петербурге трактирных заведений: трактиров, гербергов, кофейных домов, заведений для кухмистерских столов, харчевен и прочих сего рода заведений. Ко всеобщей радости гуляк, холостяков, да и всех горожан, любивших пропустить стаканчик рому или выпить чашечку дымящегося кофе, это был настоящий праздник. В городе разрешено было построить 50 трактиров и гербергов. Как же были расположены трактиры и герберги по городу? В первой, второй и третьей Адмиралтейских частях - по десять трактиров и гербергов. В четвертой Адмиралтейской и Литейной части - четыре. В Московской части - два. В Каретной и Рождественской частях (совместно) - три. Васильевская часть содержала четыре трактира и герберга.

В Петербургской и Выборгской частях - три.

В это число не входили харчевни, кофейные дома, заведения для кухмистерских столов, постоялые дворы, продажи съестных припасов с особых рядов и в разноску женщинами бедного состояния.

В каждом трактире и герберге необходимо было иметь "покои с постелями для ночлегов и отдачи внаем" (с росписью всем покоям и означенной платой за наем), содержать покои в чистоте и опрятности, содержать обеденные и вечерние столы, предлагать по требованию постояльцев и посетителей рейновую и французскую водки (как привозимые через таможню, так и производимые в России), а также арак, ром, шром, виноградные вина всякого рода, пунши, кофе, чай, <шеколад>, курительный табак, полпиво. Взамен запрещенных в эти годы английского пива и портера разрешалось продавать сваренные в России на английский манер пиво и портер. Разрешено было отпускать кушанья на дом. Но запрещен был отпуск на дом всех напитков.

Число харчевен, кофейных домов и кухмистерских столов в городе не было ограничено. Но они могли быть открыты только с разрешения Думы. И попробуй каждый год это разрешение не подтверди!

Теперь заглянем внутрь харчевни. Здесь могло быть от одного до трех помещений. Еда могла быть всякая. Но из напитков - только обыкновенный квас и кислые щи. Все другие напитки и увеселительные игры запрещались. Годовой акциз с харчевен составлял 50 рублей.

Кофе: Любимый многими напиток сразу овладел вкусами петербуржцев XVIII века. Годовой акциз с кофейных домов составлял 100 рублей. Кофейный дом мог иметь любую площадь. В каждом кофейном доме необходимо было иметь "мороженое, лимонад, аршат, кофе и шеколад, варенья, закуски, фрукты, хлебные конфекты, крендели". Ни в коем случае нельзя было продавать всякого рода напитки, съестное. Запрещено было слушать музыку, играть в биллиард.

Открытие кофейного дома или кухмистерского стола без разрешения Градской Думы, каралось штрафом в 200 рублей (с харчевни бралось 100 рублей) с немедленным "запиранием" заведения.

К кухмистерским столам причислялись новые в Санкт-Петербурге ресторациоры, которые начинали приобретать популярность у жителей города. В этих заведениях предлагали "фриштики, обеденные и вечерние столы". Разрешено продавать обыкновенные водки сладкие и вейновые, виноградные вина, иметь кофе, чай, <шеколад>, разные варенья из ягод. Разрешено отпускать на дом только кушанья. Но домой - никаких напитков! Запрещались музыка, биллиард и тому подобное. Годовой акциз с кухмистерских столов составлял 100 рублей

Впускали в трактирное заведение всех, "кои по пристойной одежде и наружной благовидности могут входить". Но запрещен был вход под страхом крупных штрафов и закрытия учреждения солдатам в мундирах, господским людям в ливреях, крестьянам "в смурых кафтанах и нагольных тулупах", распутным людям обоего пола в развратном одеянии. Трактирные заведения запрещалось открывать в домах, где имелась питейная торговля. Одновременно, винную продажу откупщиков запрещалось открывать в домах с трактирными заведениями.

Но вот 15 февраля 1809 г. выходит указ, в котором запрещено размещение ближе 300 саженей от казарм питейных домов, штофных лавочек, заведений для кухмистерских столов, гербергов, заведений ведерных, пивных и полпивных продаж, погребов, харчевен и прочих такого рода заведений. 16 октября 1809 г. правительство спохватилось. И : разрешило размещать ближе 300 саженей от казарм винные погреба с продажей только виноградных вин.

В десятые годы XIX века жизнь города запестрела яркими красками светских развлечений и увеселительных заведений. По описаниям многих путешественников, Санкт-Петербург стал городом, в котором даже средние петербургские семьи жили широко, богато, по-дворянски. Об этом писал побывавший в 1811 г. в Санкт-Петербурге Г.Т.Фабер. В столице были постоялые дворы и трактиры. Но их хозяева не очень-то заботились о простых постояльцах. Здесь часто предоставляли только помещения, но не услуги и не слуг. Г.Т.Фабер писал: <:По ту сторону границы, в Германии, Франции, Англии, путешественник останавливается в трактире и пользуется услугами трактирного слуги, который подметает его комнату, разбирает вещи и помогает ему одеваться и раздеваться, отходить ко сну, пить, есть и гулять. Трактирный слуга надзирает за порядком в комнате путешественника, охраняет его покой и имущество. В России же хозяин постоялого двора предоставляет вам исключительно крышу над головой. Он как-бы говорит: <Сударь, вот стены и двери, вот кров, больше мне вам предложить нечего; остальное - ваше личное дело>. Путешественник вынужден сам нанимать слуг, которые подавали бы ему завтрак и обед, чистили платье и обувь, разбирали вещи и мели пол. Частенько двери комнат в трактирах запирают снаружи на большие висячие замки - они-то и охраняют имущество путешественника. Если на постоялом дворе вас ограбят, кого вам винить? - ведь никто не брался отвечать за ваши вещи. Как же быть бедному малому? Самому ходить за водой? Самому ваксить сапоги? Самому чистить платье? Самому сторожить у дверей?...> Оценка путешественником петербургских трактиров была не очень восторженной: <:Можно, конечно, вспомнить трактиры Демута, <Бордо>, <Норд> и некоторые другие:однако, что ни говори, трактир остается трактиром: жить в нем не слишком приятно и не слишком прилично:>.


Аличе писал(а):
Винные традиции

Первые бутылки на Руси появились при Петре I. До этого на стол ставили «пойлицу», из которой напитки черпались «пойками» - прообразом современных рюмок. Перед каждым из сидящих ставилась «куска» - тарелка с разными закусками. Празднества и застолья всегда были долгими и сумбурными. «Пойлица», чтобы не обиделись хозяева, всегда выпивалась гостями до дна.
Умение сказать тост высоко ценилось. Даже существовал специальный человек – «сказник». Он садился по правую руку от главы стола и в изящной форме озвучивал его мысли. Особо важный тост пился до дна. Под него полагалось выставлять «донницы» - глубокие узкие стаканы.

Существовало несколько обязательных тостов:
«За веру русскую!» - полагалось помолчать и выпить стоя.
«За Русь-матушку!» - стоя с перечислением военных побед.
«За юрку!» - тост был посвящен женщине.
Слово «юрка» имело самое широкое значение: от красоты и сексуальности, до домовитости и кротости.


Из энциклопедии

Бутылка винная, русская мера объема жидкостей 18 — нач. 20 вв. 1 бутылка винная = 1/16 ведра (0,77л).

Бутылка водочная (пивная), русская мера объема жидкостей 18 — нач. 20 вв. 1 бутылка водочная = 1/20 ведра (0,624 л).

Ведро, русская дометрическая мера объема жидкостей, равная 12,3 л.

Бутылка ж. франц. узкогорлый стекляный сосуд, в коем держатся и подаются виноградные вина; по наружному виду и по вместимости, различают: столовые или простые бутылки; рейнские, шампанские, мадерные, круглые или раздутые, для сладких вин; портерные, с крутым оплечьем и пр. Мерная бутылка содержит полштофа, или 16 бутылок на ведро; торговых бутылок в ведре 20. Плоская бутылка называется флягою.

Штоф (нем. Stof), русская мера объема жидкости. 1 штоф = 2 бутылкам водочным = 10 чаркам = 1,23 л.

Кружка, русская мера объема жидкостей в 16-17 вв. 1 кружка - 10 чаркам - 1,23 л.

Чарка, русская мера объема жидкости. Одна чарка = 1/10 штофа = 2 шкаликам = 0,123 л.

Шкалик (косушка), русская мера объема жидкости. 1 шкалик = 1/2 чарки = 0,06 л.

Интересное наблюдение - французкая бутылка (бутыль), немецкий штоф (стоф, стоп, стопка), греческая кружка (круг, кружить), являются русскими мерами объема, производными от русского ведра. Да и пили, наверное, в старину не только из "пойлиц" в кабаках, но и из кубков за богатыми столами.
Не естественней ли предположить, что русская посуда перемещалась в Европу, а не наоборот

А что это за посуда такая

Пройдемся по старым русским мерам объема и попытаемся понять, каким образом они сказываются теперь на нашей посуде.
Начнем с ведра. Емкость ведра вина в современных единицах объема составляет 12 литров, хотя в принципе ведра были разные. Но двенадцатилитровое ведро дало начало многим другим единицам питейного объема, поэтому именно такое ведро считается родоначальником единиц объема "питейного ряда".

Следующая дробная (от ведра) емкость - четверть, и как четвертая часть ведра равна трем литрам. Раньше это была узкогорлая бутылка, увидеть которую можно теперь только в музее, а нам на память осталась трехлитровая банка.
Дальше шел штоф - емкость в одну десятую ведра, или 1,2 литра. Штоф служил мерой объема всех алкогольных напитков - водок, наливок, настоек, крепких и сладких вин. По форме штоф чаще всего походил на старшего собрата - на четверть.

А бутылка появилась в России при Петре I и была позаимствована во Франции - русская бутылка по емкости составляла половину штофа или 0,6 литра. Поскольку в ведре вмещалось 20 бутылок, а в торговле счет шел на ведра, то ящик до сих пор вмещает 20 бутылок. Но для вина русская бутылка была больше по объему - 0,75 литра, и до сих пор это остается основным стандартом виной бутылки.

Далее следует стакан - самая древняя русская индивидуальная винная мера. Слово это с тюркскими корнями, а поскольку "тостакан" означало деревянную миску, то историки считают, что первые стаканы были деревянными. По объему стакан равен одной трети бутылки (или одной шестой штофа), то есть 0,2 литра - по-видимому именно оттуда и пошла традиция распития водки на троих (хотя бутылка с тех пор "усохла" до 0,5 литра).

Бокал появился одновременно с бутылкой и был равен одной четверти бутылки (0,15 литра), но тогда (да и теперь) бокалы использовались исключительно для игристых и шипучих вин.

Кружка пришла к нам из Греции, и исследователи связывают ее наименование со способом пития вина по кругу, когда сосуд с вином передавался от одного к другому, поэтому объем ее был не так уж и мал. Кружками вино и водку в трактире брали на компанию и пили тоже по кругу. Правда, в Греции такое застолье называли симпозиумом, а к нашему ведру кружка по объему пристроилась намного позже и тогда была равна всего-навсего двум шкаликам, то есть всего 150 граммов. Теперь полулитровыми кружками пьют пиво.

Стопка считалась равной одной шестой части бутылки, или 100 граммам, а поэтому считалась максимальной величиной приличной разовой дозы приема водки. По крайней мере так считают виноделы.
А вот шкалик, чарка и лафитник - емкости одинакового объема, по 75 граммов, но, как оказывается, различного назначения.

Шкалик опять-таки появился при Петре I и своим названием обязан голландскому языку, но использовали тогда шкалик не для пития, а для отмеривания порции водки в кабаках. Но потом шкалики тоже стали расхожей посудой, и в России шкалик быстро обрусел и стал называться осьмушкой (1/8 бутылки) или косушкой. Происхождение последнего названия связывают с жестом, которым выпивают вино из шкалика - этот жест напоминает движение косаря, косящего траву.

Чарка и лафитник тоже вмещают по 75 граммов напитка, но отличаются по форме - чарка похожа на низкую рюмку на короткой ножке, а лафитник ножки не имеет. Посуда очень устойчивая, а берут ее в руку не всей пятерней, как стакан, а "деликатно", двумя пальцами.

Из старых мер объема вина можно вспомнить еще четвертинку - полшкалика, или 1/16 часть бутылки, то есть всего-навсего 37,5 грамма.
Поэтому с привычной нам четвертинкой путать старую не следует - наша четвертинка в семь раз больше.

А вот рюмки и фужеры ведут свою родословную от бочки, поэтому там такое разнообразие форм и размеров. Но все-таки десертная рюмка составляет 1/20 величины бутылки, или 30 граммов, а рюмки для аперитива гораздо больше.

_________________
Мой бедный Монго

Изображение
_________

http://tamricosha.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27-02, 02:44 
Не в сети
Царица Тамара
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:30
Сообщения: 4668
Откуда: Тбилиси
Вт Июн 20, 2006 продолжение, часть третья

Аличе писал(а):
УКАЗЪ

Его Императорского Величества Самодержца, Всероссийскаго изъ Правительствующего Сената Астраханскому губернскому правлению по именному Е И.В. высочайшему ука