Адъютанты любви

мы не лечим болезнь, мы делаем ее приятной
Текущее время: 22-09, 13:45

Часовой пояс: UTC + 4 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 12 ] 
Автор Сообщение
СообщениеДобавлено: 24-09, 07:52 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
Маленькое вступление:
Не буду писать об истории появления этого текста :lol: :lol: :lol: Все и так все знают. Просто несколько общих замечаний.
1) В эту часть внесены изменения чисто косметические плюс исправлено несколько незначительных деталей. Этот текст я больше перерабатывать не собираюсь, если только вдруг проклятие иллюминатское не спадет и нас не напечатают :lol: :lol: :lol: Как вы понимаете, это маловероятно. В любом случае, лично для меня в этой части все сбалансировано достаточно. Хотя, для лучшего понимания, стоит ее читать совместно с другими нашими фиками, так как в этой части я еще координировала действие фика с другими нашими уважаемыми авторами. Поэтому, для несведущих читателей могут какие-то моменты показаться не совсем ясными (Например, история с Сандро и Софи, о которой я упоминаю, как о всем известном событии; или несколько моментов в истории Ксаны и ПП). Но несведущих читателей у нас мало :lol: :lol: :lol:
2) Вторую часть я перерабатываю более основательно. Там есть ляпы. Думаю, у нее будет две редакции - со всеми вставными главками, и без них. Впрочем, постараюсь много не менять. Выложу ее через пару дней, как только доделаю все, что нужно и Марта ответит как ее звали :lol: :lol: :lol:
3) Третья часть это просто ужОс и кошмар. Пока даже не знаю что с ней делать. Там будут изменения в порядке главок и так же две редакции.

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Последний раз редактировалось Лотта 25-09, 16:10, всего редактировалось 1 раз.

Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24-09, 07:55 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


***

Михаил Алексеевич Лугин, Мишель – так привычнее, так называют его друзья, Мишенька – а это имя он с недавних пор не терпел, – сидел у камина на почтовой станции и смотрел на огонь. Господи, как нелегко спускаться с небес на землю! Тоска, досада и долги – вот что стало его уделом в браке.
Первое время явное обожание жены и новизна семейной жизни окрашивали все в розовый цвет. Мишель долго не мог поверить, что все треволнения кончились, и Варя теперь останется с ним до конца жизни. Правда, многое в прошлом новоиспеченной мадам Лугиной могло дать повод для ревности. До замужества барышня вела отнюдь не безупречный образ жизни.
Мишель предпочитал не вспоминать о великом князе Константине, к которому Варя снова наведалась незадолго до свадьбы (о, конечно, только для того, чтобы просить за отца). О ненавистном Моабад-хане, который увез влюбленную дурочку в свой гарем. Да и Толстой, с которым Варя обвенчалась в Персии… он только чудом не успел осуществить права мужа.
Спасибо Васе Шаховскому – вовремя напомнил Платону о том, что тот уже женат. Но ведь и в России Варя несколько месяцев считалась женой Платона! А ведь был еще и Неврев, ее отчим, с которым Варя так сошлась после персидских приключений! Право, они выглядели как счастливая семья, когда вместе пеленали близнецов.
Да, конечно, Мишель никогда бы ни в чем не упрекнул молодую жену, и хотя иногда его терзали призраки ревности, он давно научился отмахиваться от них. К сожалению, нашлось много желающих напомнить Мишелю о прошлом его жены. Не будешь ведь всем объяснить, что после всех возмутительных, с точки зрения общества, приключений, Варя вступила в брак невинной, как и полагается девушке из хорошей семьи - да и не поверил бы никто. Особенно опасными оказались пожилые респектабельные дамы-соседки, их-то не вызовешь на дуэль.
Когда Мишель оставил службу - пришлось оставить, не только из-за ран, полученных при Аустерлице, но и из-за явной неблагосклонности государя, - он надеялся, что налаженная спокойная жизнь в имении поможет ему определиться, что делать дальше.
Да и сколько же можно Варе жить в Черкасово? Нет, пора налаживать свое хозяйство. Война, служба (не стоит ей сейчас в столицу, лучше у родственников погостить), вроде женаты год, а вместе толком и не были. Как будто тайные любовники, а не супруги. О, эти первые восторги любви! Как они прекрасны. Особенно, когда сладостные встречи редки. Рождение сына. Нежность… не только возлюбленная, но и мать твоего ребенка. Идиллия.
Однако провинция это не то, что Петербург, здесь все про всех знают, помнят малейшую провинность десятилетиями, и не склонны прощать. Лугины среди соседей не отличались ни титулами, ни богатством…
А сплетни-то идут, идут; да и кто откажется обсудить (и осудить) гордячку-соседку, которая по приезде не поехала сразу же с визитами, стараясь заручиться поддержкой местных законодательниц мод и хранительниц приличий. Фрейлина! Тоже мне, фрейлина! А задается-то, задается! Чем ей, кокетке, гордиться, ведь говорят… И – шу-шу-шу! Шу-шу-шу!
Говорят, что муж ее ей во всем потворствует! Ну да – он ведь был адъютантом великого князя Константина… Так вот где собака-то зарыта! А ребеночек чей же? Неужели…. Ну да, ну да – грех, вишь, прикрыли. Или все ж персиянское дитя? Надобно съездить и посмотреть, обязательно надобно.
Мишель долго не мог понять странного поведения соседей. Варе же, как обычно не было до них дела. Поначалу гости часто наезжали в Лугино и приглашали к себе, но молодая хозяйка все недоумевала, о чем же с ними говорить? Пустые, ограниченные люди.
Самое смешное, что их больше всего интересовал великий князь Константин, да еще гаремы. Нет чтобы о математике порассуждать! Или об Аристотеле, да хоть о детях! Почему-то все стремились увидеть маленького Алешу, но, глядя на него, опять переводили разговор на высокопоставленных особ.
У Мишеля иногда возникало ощущение, что в Тамбовской губернии живут сплошные сплетники и выдумщики, а по соседству с его имением окопались самые злостные. Это ж надо, возводить на Вареньку такую напраслину! Ну и ладно, совсем не обязательно с ними общаться и пытаться заручиться их расположением, тем более что, Варе губернский бомонд не пришелся по вкусу, и она категорически отказалась поддерживать с ними отношения.

***

Правда, нашлись и достойные люди – друзья покойных родителей. Отставной майор Андрей Иванович Львов. Супруги Дмитриевы – Ирина Семеновна и Федор Степанович. Они были очень рады за Мишеля, которого знали еще ребенком, и радушно приняли его жену и сына. Сыном Мишель гордился – вылитый отец, с удовольствием возился с ним – благо, опыт уже был с крестницей Аннушкой – и, конечно, не дал бы никому в обиду.
Несмотря ни на что, первый год жизни в имении был очень счастливым. Это счастье не могла разрушить ничья зависть и злоба. Сейчас, ожидая лошадей на станции, Мишель с удовольствием окунулся в воспоминания. Как упоительно было проснуться рано утром рядом с любимой женщиной! Как замечательно, что с ней можно было обсудить не только меню на завтра и сыпь на попке у младенца, но и новую книгу!
Сказать по правде, Мишель не особо задумывался в это время, что он ест и пьет – главное, любимая Варенька была всегда с ним. И утром, и днем, и вечером, и, конечно, ночью. Она ни на минуту не оставляла мужа одного, как будто боялась, что он исчезнет.
Всегда вместе… всегда… всегда… всегда. Какое страшное слово! Когда же такая беспримерная привязанность жены стала раздражать, вместо того, чтобы приносить радость?
Может быть, в тот момент, когда Мишель задумался над тем, почему, несмотря на явную любовь жены и свою собственную любовь к ней, он до сих пор со сладостной дрожью вспоминает ту единственную ночь – ночь ошибок, ночь запретной, но оттого еще более пылкой и страстной любви, ночь любви с Юлией.
Нет, конечно, это просто страсть и ничего больше; совсем некрасиво по отношению к Варе – единственной и по-настоящему любимой - так часто вспоминать в минуты близости другую женщину, женщину к которой Варя ревнует до сих пор.
К сожалению (к сожалению ли?), непрошенные воспоминания появлялись все чаще и чаще. Мишель думал, вспоминал и, хоть и стыдился этого, хоть и ругал себя нещадно, но…сравнивал. И это сравнение было не в пользу Вари.
Мишель понимал, что такие жизненные перипетии, которые пришлись на долю его жены, даром не проходят, и оттого был готов ждать после свадьбы, сколько надо. Бедняжка натерпелась от мужчин!
Он хотел развивать отношения постепенно, так, чтобы Варя успела привыкнуть и сама захотела придти в объятия мужа. Он был готов к долгой и осторожной осаде, в ходе которой обе стороны получали бы наслаждение. Мишель хотел научить жену искусству любви. Любви во всех ее проявлениях. Варя же, как всегда, повела себя непредсказуемо – сразу кинулась в объятия мужа, и он не устоял.
Не смог повторить то, что ему удалось в монастыре тамплиеров – отказаться от любимой женщины ради ее же блага. Первое время отсутствие опыта у молодой жены с избытком компенсировалось старанием, но пришло время, когда Мишель вспомнил о желании обучать такую умную Вареньку тому, чего она явно не знала.
Вот тут-то и оказалось, что, живя в гареме Моабад-хана, Варя не только учила его жен математике, но и сама почерпнула от них массу сведений о проявлениях любовного пыла. Она со всей определенностью дала понять мужу, что находит все это мерзким, грязным, недостойным двух мыслящих людей! Нет, сама она ничего такого не делала, но и пробовать не собирается, при всей ее любви к Мишелю. Жены хана такого наговорили! Да как это возможно?!
А та ночь никак не хотела уходить из памяти. Странно, почему? Конечно, у Мишеля до того, как он влюбился в Варю, было много романов. Столичные прелестницы никак не могли пройти мимо красавчика кавалергарда с пикантной родинкой над губой и смоляными кудрями.
По секрету в светских гостиных рассказывали, что Светлана Столыпина пообещала выцарапать глаза той мерзавке, которая будет слишком пристально смотреть на ее возлюбленного. Да, именно так и сказала! Впрочем, муж ее, услышав про эти слова, счел за благо побыстрее увезти жену на воды.
Из-за таких историй, после получения назначения к князю Константину, юного кавалергарда стали называть в свете «адъютантом любви». Не одна красотка шептала в тиши своей спальни: « Ah! Mon cher aide-de-camp…».* Однако Мишель не любил распространяться о своих победах – честь дамы превыше всего! Да и забывались эти мимолетные связи так же легко, как и появлялись.
Любовь к Варе пришла неожиданно, как и положено приходить истинной любви. Чувство росло с каждым днем, и любые испытания только увеличивали его. Даже путешествию по Европе в компании чужой жены и новорожденного младенца не удалось поколебать любви Мишеля. Хотя кто знает, чем бы закончилось дело, если бы судьба не привела в свое время путешественников в дом к таинственному Спартаку.
Но даже ежедневное присутствие красавицы Ольги, за внимание которой боролись императоры, не заставило любовь к Варе угаснуть. Что уж говорить о персидских приключениях или истории с пани Зосей – ерунда, не стоящая внимания, в конце концов, все это было только ради Вари! Мишель сразу же выкинул эти мелочи из головы.
А вот та ночь никак не желала забываться… Однажды Мишель поймал себя на том, что все время повторяет какие-то бессвязные строки. Они никак не желали превращаться в нормальное, правильное стихотворение, но при этом не отпускали:

Безрассудная нежность твоего поцелуя…
Только здесь и сейчас… О любви не молю я.
Нет любви на Земле, - прошепчу я устало, -
Или есть, только в сердце чужом ее мало.
Наши темные кудри воедино сплелись.
Да! Вот так! Подожди-ка, не шевелись…
Расплескался румянец по фарфоровой коже.
Мы краснеем внезапно. Как мы похожи!
Поцелуи - без счета, а объятья – навечно!
Без любви? Из каприза? Мы смеемся беспечно.
Пусть ошибка – бывают ошибки нужны.
Чувства тоже. Все. Кроме чувства вины.
Наши темные кудри и белые руки
Предвещают нам горькую сладость разлуки.
Что ж, минуты напрасно терять мы не будем.
Кто осудит нас? Кто? Кто осудит нас... Люди.

* Ах! Мой дорогой адъютант.

***

Мишель так задумался, что не заметил появления в комнате нового путешественника.
- Вы позволите, сударь? Я к огню поближе присяду. Кучер, каналья, в сугроб уронил, мерзавец! Ба! Мишель! Вот ты где, а я не чаял тебя догнать прежде Петербурга!
- Толстой? Платон! Вот так встреча! Постой-постой, а ты что, за мной ехал? Как так?
- Эй, хозяин, подай-ка нам, чего следует, для сугрева. Постой, братец, сейчас все расскажу.
Друзья уселись у камина, как в старые добрые времена.
- Ну, так вот, я еще в прошлый раз заметил, что у вас дома что-то неладно. Нет, нет, Мишель, дай закончить. А ты, друг, от разговора ушел. Ну, у меня, как сам знаешь, дела были, не мог я долго задерживаться, нужно было лошадей у графа Апраксина для полка сторговать, да и по другим заводам поездить. Да… но про себя решил, что после того, как управлюсь, возьму отпуск и выясню, в чем дело.
- Платон, я, конечно, очень рад, что ты нас не забываешь, и готов всегда придти на помощь, но…
- Но здесь, Платон, в твоей помощи не нуждаются! Так, что ли?
- Да просто дела никакого нет! Я был бы счастлив, если бы ты провел свой отпуск у нас просто так, не пытаясь найти какие-то тайные неприятности.
- Другими словами, не суй, Платон, свой длинный нос в чужие дела?! К твоему сведению, нос у меня совсем не длинный, а как раз такой, какой надобен, чтобы учуять, что от твоего брака, Мишель, пахнет паленым! За версту тянет! Мишель, ты можешь говорить все, что тебе угодно, но пойми – ты мой друг, брат, можно сказать. А Варвару Петровну я… я бесконечно уважаю. И я не позволю тебе ее обижать!
- А кто тебе сказал, что я обижаю свою жену? – голос Мишеля резко зазвенел.
Он весь подобрался, губы сжались. Платон прекрасно знал, что в таком состоянии от друга можно ожидать всего, чего угодно – от вызова на смертельный поединок до государственного переворота, совершенного в одиночку. Толстой решил ненадолго сменить тему.
- Ладно, ладно, остынь. Забыли. В общем, приехал я к вам в поместье, а жена твоя и говорит, что ты, мол, в столицу по делам подался. Ну, я и решил следом за тобой поехать, что мне еще оставалось? Эх, Мишель! Опять мы с тобой вдвоем, как встарь.
Помолчали. Мишель расслабился, а Платон, напротив, подобрался и приготовился к долгой осаде. С Мишелем всегда непросто! Тайны какие-то. Ну ничего, Платон Толстой обязательно выяснит, в чем тут дело и поможет другу, даже против его воли.
- Слушай, Мишель, а почему ты все-таки здесь сидишь? Я-то думал, что ты уже в столице.
- Лошадей нет. Вот второй день жду. Вообще, плохо с лошадьми что-то.
- Как это нет?! Подлец станционный смотритель, просто голову тебе морочит, чтобы содрать побольше. А ты, я вижу, после отставки совсем разучился с их братом разговаривать доходчиво. Ты, небось, и жалобу в книгу не вписал? Ладно, для Платона Толстого лошади всегда найдутся. Поедем вместе.
- Нет, Платон, я сам видел, что все лошади разобраны.
- И что, за два дня не единой упряжки здесь не появилось? Да ни в жизнь не поверю!
- Почему, были. Только одну забрал фельдъегерь с важным пакетом, две других вытребовал какой-то сердитый генерал - он чуть не прибил смотрителя, ну не стреляться же с ним; а третью я сам отдал одной даме с детьми.
- Угу, а сам кукуешь здесь. И так всю дорогу? Добрая душа. Ладно, делать нечего. Подождем.
Платон даже рад был задержке. В Петербурге Мишель, скорее всего, сразу же займется своими загадочными делами, а здесь, на станции, ничто не помешает неспешному разговору. Да и лишний стаканчик вина не грех пропустить от скуки, а вино, как известно, развязывает языки.
- Понимаешь, Платон, - запинаясь, говорил через два часа Мишель, - Варя прекраснейшая из женщин, и я ее очень люблю…
- Но? Продолжай, друг, продолжай, Платон Толстой выслушает тебя хоть пьяный, хоть трезвый, хоть лежа в гробу.
- Нет, в гробу не надо….
- Не надо…эт-то ты правильно сказал! Хозяин, эй, хозяин! Гробов сегодня не подавай! Тьфу, ты! Грибов! Грибов не надо, даже маслят маринованных.
- Не знаю даже, в чем дело. Видишь ли, Платоша, - Мишель уткнулся головой в плечо друга, - она сразу, как мы приехали, завела в имении какие-то диковинные порядки. Я ей не препятствовал, она же у меня такая умница!
- Это точно! Варвара Петровна у нас умница, вот и Вася Шаховской того же мнения…
- Да погоди ты с Васей! Я про Варю… Выписала она кучу пособий по агрономии, прогнала старого управляющего, которого еще батюшка нанимал, вместо него немца наняла, за большие деньги.
- Так это же хорошо, Мишель - жена хозяйством занялась. Это правильно.
- Да, но она совсем не желала принимать моей помощи. Мол, Мишенька, я все сама, все для тебя.
- Мишель, и ты еще недоволен?! Да ты после этого… да я тебя! - Платон резко вскочил и отошел в другой конец комнаты, чтобы не дать волю рукам.
- Постой, Платон, постой, ты не понимаешь! Мы почти разорены! И я тому причиной, я позволил Варе делать все по своему, ни во что не вмешивался, и вот результат!

***

- Как так - разорены?
- А вот так! Я не должен был перекладывать все на Варю, в конце концов, я ведь мужчина. Еще год назад все можно было исправить, но она совсем ничего не желала слушать.
- Нет, ты скажи толком, что произошло-то.
- Обычная история. Управляющий предоставлял Варе липовые отчеты. Она сама не ездила по работам и мне не позволяла, видите ли, управляющему не нравится, что его все время контролируют, как какого-то мошенника! Вот мошенником-то он и оказался, да еще и первостатейным! А в домашних делах она полностью доверилась ключнице, тоже новую поставила. Хитрая баба наплела ей с три короба про свою тяжелую долю. Варя, как обычно, поверила.
- А как же все выяснилось-то?
- А так: первый год прибыли, почитай, и не было, но Варя мне показала расчеты, что все деньги пошли на улучшение хозяйства. По книгам-то все вроде верно выходило, а на деле не так! Нам Федор Степанович Дмитриев – батюшкин друг - пытался намекнуть, что слухи о нашем управляющем нехорошие ходят, да Варя и слушать не стала, мол, слухи распускают враги прогресса. Управляющий-то все по науке стремится делать. А какая там наука у обманщика! Нет, никогда себе не прощу, что вместо того, чтобы настоять на проверке дел в имении, занялся литературой и про все забыл.
Платон даже протрезвел от такой тирады. А Мишель продолжал изливать душу, уже ни на что не обращая внимания. Толстой правильно догадался, что другу нужен только толчок для того, чтобы высказаться – не так уж он и пьян на самом деле.
- И главное, я ведь поначалу пытался! А она, Варя, мне знаешь, что сказала? Что, если я буду ее контролировать, то она тоже решит, что я ей не доверяю! Этот мерзавец наговорил, как оказалось потом, много лестного Варе об ее уме и хозяйственных способностях, а еще, что «тупоголовые мужья, неспособные оценить все интелелек-кту-альны….тьфу! интеллектуальные качества жены и лезущие в дела, в которых ровным счетом ничего не смыслят, недостойны уважения»! Представляешь, Платон, это она мне сама рассказала недавно, когда все окончательно выяснилось! Она эту фразу дословно помнила! Это что же получается? Она меня за дурака держит?!
- Ну, полно, Мишель, это же не Варвара Петровна сказала такое, а немец ваш.
- Да, но она запомнила, и, главное, приняла эту фразу как руководство к действию! Представь – я, оказывается, не способен разобраться в тонкостях управления поместьем! А она может! Замечательно просто!
- Мишель, я все же никак не пойму, ведь у тебя было вполне достойное состояние, не миллионное, конечно, но хорошее. Ты же после смерти батюшки твоего с делами сумел разобраться и долги, какие были – выплатил, и сам же говорил, что все в порядке. Неужели же все прахом пошло? Так быстро?
- Я выплатил долги и с делами разобрался благодаря тебе и твоей жене. Потом-то все наладилось… А сейчас я тебе так скажу – хотел я опять в полк вернуться, но гвардия мне больше не по карману! Если и буду служить, то в полку поскромнее.
- Подожди, подожди, как - служить? А Варвара Петровна как же? А дети? Алешка и Лизонька-то как без тебя? Или ты их собираешься таскать за собой? Сам знаешь, какова жизнь офицерской жены в армейском полку, про детей и речи нет… Кстати, о детях. Хозяин! Хозяин! Эй! Ты чего принес, а? Чего? Курочку-с молоденькую-с? Я те дам курочку-с! Этой курочке сто лет в обед исполнилось! Я вот тебе! Сей же час принеси нормальной еды, видишь, мой друг страдает. Да, а от твоей стряпни все его страдание закончится банальным несварением желудка. Извини, Мишель. Так о чем это я? А, о детях! Слушай, но ведь можно же и по статской стезе пойти, если уж служить надумал, а? Неужели не найдешь, где устроиться?
Мишель иронически скривил губы.
- Представь себе, я тоже об этом думал, но хорошее место без протекции не найдешь.
- Мишель, твоя семья не последняя в губернии. Батюшку твоего покойного до сих пор вспоминают с уважением, я и то слышал.
- Да, батюшка… Знаешь, Платон, это ужасно, я до сих пор не могу себе простить, что не был на похоронах у родителей. Как все сложилось… Матушка скончалась, пока я был в Европе, и мне даже сообщить не могли о ее смерти, а батюшку схоронили, пока мы в Персии были.
- Что ж, Мишель, значит, так судьба распорядилась. Все же нельзя ли тебе воспользоваться чьей-нибудь протекцией, каких-нибудь друзей семьи?
- Платон! Никаких друзей семьи нет! Мы вообще чуть ли не персоны нон грата для губернского общества! Я же тебе говорил, что Варю приняли холодно, а она не стала поддерживать нужные знакомства. А теперь, как я недавно узнал, о нас успело сложиться тако-ое мнение, что искать протекцию бесполезно. Даже с теми немногими ближайшими соседями, с кем мы общались, Варя умудрилась недавно поссориться. Дело до дуэли дошло! Собственно, это и стало последней каплей. Я решил, что больше не вернусь в Лугино.

***

- Мишель, ты какие-то ужасы рассказываешь, такое ощущение, что я сон вижу дурной! Ссоры, скандалы, дуэль, мнение неблагоприятное… бред какой-то. В Лугино он не вернется! И это все из-за Варвары Петровны?! Ерунда, ты, Мишель, наговариваешь на прекрасную женщину, которая все силы положила, чтобы ты, братец, был счастлив! Мы сейчас же поедем обратно, нет, сейчас не получится – проспаться надо! Ты помиришься с женой, я ведь понял, что дуэль была из-за ревности, меня не проведешь! Так вот, ты попросишь у Вари прощения за то, что приревновал безо всяких оснований. И все у вас будет хорошо! Только сначала нам надо выспаться! Давай-ка, братец, баиньки пойдем…
- Прекрати, Платон, да куда ты меня тащишь! Оставь! Вовсе я не наговариваю, и не ревную, ты просто не знаешь всех обстоятельств. А на дуэль вызов сделал не я, это меня вызвали. И вовсе не из ревности, а потому что моя милая женушка назвала пожилого заслуженного человека вульгарес болванус – болваном обыкновенным. И отказалась извиняться.
Друзья снова сели у камина.
- А за что она его так? Может, за дело?
- Управляющий сбежал с месяц назад, не так просто, конечно, а прихватив крупную сумму денег. Ну, тут-то все и выяснилось - и про поддельные отчеты, и про счета, неизвестно кем выписанные, про все. Заявил я в полицию, а толку-то! Варя плачет, каяться начала, рассказала мне, между прочим, и о том, что потихоньку от меня откупала рекрутов, которых должны были из нашего имения забрать. Ладно, я могу понять ее побуждения. Хотя, знаешь, Платон, видеть у себя в доме господина Степанова все-таки не очень большое удовольствие… Но почему она мне ничего не говорила про этих злосчастных рекрутов?! Вот чего я понять не могу. Эту фразу злополучную вспомнила… да что там! Обманули ее, как дитя, а она меня обманывала! А я позволил этому обману свершиться. Успокаиваю я Варю – не могу видеть, как она плачет, а сам казнюсь, что не проверял все досконально, бумаги подписывал, почти не читая. Как мы совсем без поместья не остались, не понимаю. Однако, надежда у меня появилась, что хоть что-то хорошее выйдет из этой ситуации. Поймет Варя, наконец, что нельзя доверять всем без разбора, да и…
- Ох, Мишель-Мишель, что замолчал? Хотелось тебе, чтобы она поняла, наконец, кто в доме хозяин? Наверное, не только с управляющим и рекрутами нелады, а? Еще что-то тебя волнует? Так ты бы себя как хозяин и вел, а то переложил все заботы на чужие плечи. Постой, брат, не ерепенься!
Мишель вскочил и отошел к окну.
- Дело говорю! Сам ты за собой вину чувствуешь, да жене этого не сказал.
- Ну… да, прав ты, - неохотно признал Мишель, - хотел я, чтоб она обдумала свое поведение. Она и правда присмирела, но ненадолго…
- Слушай, а с дуэлью-то что?
- Сейчас. Прошло две недели с того дня, как управляющий сбежал, и приехали к нам гости. Супруги Дмитриевы, майор Львов и еще несколько человек с детьми. Мы им приглашения еще до всей этой истории послали. Лизе три года исполнилось. Варя хотела было праздник отменить, да я решил, что нам развеяться немного не повредит. Ну вот, на этом празднике меня майор Львов на дуэль и вызвал.
- Ты долго будешь кота за хвост тянуть, Мишель?! Варвара Петровна-то в чем виновата?
- Поверь, Платон, она виновата. Дети играли под присмотром нянек и гувернанток, а взрослые сидели за столом. Конечно, зашел разговор об этом мерзавце, что нас ограбил, и о том, почему нет никаких вестей о нем. И тогда майор заявил, что надобно расспросить нашу ключницу Аксинью, почему это она зачастила в город, мол, он ее уже не в первый раз видит на дороге. Варя тут же встала на защиту Аксиньи. И жизнь-то у нее была тяжелая, и натерпелась-то она. Она, гм… ну, знаешь, когда матушка умерла, батюшка, говорят, в таком горе был, а потом… довольно быстро, надо признать…
- Твой батюшка утешился, а утешительницей явилась эта Аксинья – обычное дело.
- Ну да. Она после его смерти так и жила в доме, ни к какому делу не приставленная, так вроде батюшка распорядился на словах. А когда мы приехали с Варей, эта Аксинья ей в доверие, как лиса, втерлась, и ключницей сделалась. Не думаю, чтобы батюшка ее обижал или еще кто-то, но Варе она много чего наплела. Слово за слово – Варя с майором сильно поспорили. Майор сказал, что надобно Аксинью к ответу призвать, глядишь, и управляющего поймать можно будет, и деньги вернуть, которые Варя, по своей беспечности, доверила ему. А Варя сказала, что майор болван обыкновенный или попросту – обыкновенный болван! Раз возводит напраслину на несчастную женщину. Аксинью же она трогать никому не разрешит. Майор, конечно, оскорбился и сказал, что требует извинений от Вари. Варя извиняться отказалась. Тогда извинился я, но мои извинения майора не удовлетворили. Он уехал. Варя убежала в слезах. Праздник был испорчен, гости были весьма недовольны поведением хозяйки, а на следующее утро мы с Андреем Ивановичем стрелялись. Я, конечно, стрелял в воздух, он, правда, тоже. После обмена выстрелами майор поклялся доказать, что он прав. Варя же, в разговоре со мной, настаивала на своей правоте и убеждала Аксинью, что ей ничего не грозит. Я велел Ивану присматривать за ключницей, так такая сцена была! Хорошо еще, что секунданты майора ко мне явились незаметно. Варя о дуэли узнала через несколько дней, тогда же и выяснилось, что майор был прав. Мы с ним предприняли розыски, но голубки уже улетели. Представляешь, этот мерзавец затаился прямо у нас под носом! Если бы не Варина доверчивость, которая уже и не знаю, на что похожа!
- Да, брат, просто не знаю, что и сказать…
- Да, а уж что было, когда Варя о дуэли узнала – меня обвинила, что я совсем не думаю ни о жене, ни о детях! Ну, дальше, тебе, пожалуй, знать не надо… Вот так я и решил уехать. И Варя знает, что я уехал насовсем! А тебе сказала, мол, по делам! И не смотри на меня так, Платон, я поклялся, и ты меня не уговоришь вернуться!
- Нет, это невозможно!
- Конечно, возможно - я не вернусь!
- Я говорю – невозможно такие истории выслушивать на трезвую голову, а ты меня протрезветь заставил. Эй, хозяин! Давай-ка еще вина, да побольше!

***

Мишель разбирал бумаги. Удивительно, сколько хлама скопилось в роскошной квартире Платона, а ведь он переехал сюда всего с год назад! Неужели он просто велел перетащить с прежнего места все вещи без разбора? А еще удивительнее, что среди прочего нашлось и то, что принадлежало Мишелю. Например, этот ларец с бумагами. Сам Мишель и думать про него забыл. Прошло десять лет с тех пор, как ларец затерялся. Как и когда он попал к Платону – Бог ведает!
Платон и слышать не пожелал о том, чтобы его друг жил в гостинице, даже в гостинице Демута. Действительно – есть прекрасная квартира, где Мишелю будет удобно. (А сам Мишель будет под присмотром, но об этом ему знать совсем не надо). Тем более, что все время отпуска, то есть до Крещения, Платон собирается посвятить другу.
Зачем же этому самому другу жить где-то в другом месте? А когда отпуск закончится, то у Платона будет множество дел, и квартира все равно будет пустовать. А в полк вступать сейчас и думать нечего! Все заняты подготовкой к Рождеству (хоть до него еще почти месяц, но это же такие мелочи)! А потом – Святки! Кто ж будет прошение рассматривать? Лучше подождать, подумать…
Конечно, Мишель понимал, что за резонами, приведенными другом, скрывается нечто совсем другое, например, желание защитить и уберечь от того, что Платон считал опрометчивым шагом. Мишель и сам был не прочь подумать и взвесить все еще раз. Вот и думал уже две недели. Хоть он и сказал Толстому, что обдумал решение, это было не так. Отъезд из Лугино был поспешным, нервным.
В словах Платона было много правды – декабрь не лучшее время для деловых хлопот. Мишель не хотел признаваться даже самому себе, но он уже тосковал по детям, да и по Варе… Однако дальше оставаться под одной крышей с женой было невозможно. Ему вдруг показалось, что все эти годы он жил с незнакомкой.
Как могла Варя устроить этот безобразный скандал с майором?! Это до сих пор не укладывалось у Мишеля в голове. Мало того, Варя не считала себя виноватой! И даже когда выяснилось, что майор был полностью прав, она не признала свою ошибку! Вернее, признала, но как-то мимоходом, и тут же устроила, прямо при слугах, сцену по поводу дуэли.
Интересно, а как нужно было поступить? Отклонить вызов? Хорошо, конечно, что майор поостыл к утру, а то лежать бы Мишелю на снегу с пулей в груди – в молодости Андрей Иванович слыл бретером. Однако Мишелю и в голову бы не пришло стрелять не в воздух, а в господина Львова. Как же иначе?
Ох, если бы дело ограничилось одной сценой! Это бы еще можно было перенести. В конце концов, Варя - это Варя, и ничего тут не поделаешь, но сцены следовали одна за другой. Любая мелочь вызывала слезы. Все, что бы муж ни делал, было не так.
И однажды Мишель не выдержал. Те самые роковые слова были произнесены. Он поклялся никогда не возвращаться в Лугино и, взяв совсем немного вещей, уехал, не прихватив даже слуги. Пусть Варя делает, что хочет, живет, как знает, но он больше не может оставаться с ней рядом.
А по поводу статской службы… и тут Мишель не был полностью откровенен с Платоном. Не искал он места. После того же отвратительного происшествия на празднике пришлось выслушать много нелестного о Варе, да и о самом себе. Ирина Семеновна Дмитриева приехала и все, как на духу, выложила, все сплетни. Мол, молчала я, молчала, да далее молчать – вред принести великий, надобно вам, Мишенька, знать, что люди говорят. Радуются они вашим бедам, а Варенька, как нарочно, масла в огонь подливает. Тут-то и понял Мишель, что не будет ему службы в губернии. Да и, сказать по правде, в любом случае Мишелю претила мысль, что придется просить и кланяться.

***

Было и еще кое-что, о чем Мишель предпочитал не думать. За столько лет он досконально изучил, чего можно ожидать от жены в моменты супружеских ласк. А тут! Все, что было под запретом долгие годы, вдруг стало не только возможным, но и желанным. Варя и раньше могла проявить инициативу, но… но то, что происходило теперь!
Мишель даже названия подобрать этому не мог! И противиться Вариному напору тоже не мог! Так и шло – днем жуткие, совершенно бессмысленные ссоры, ночью – страстные ласки. Кто знает, что больше выбивало Мишеля из колеи. Ему казалось, что мир перевернулся. Неосознанно он постарался забыть эти безумные дни и ночи, особенно ночи, вычеркнуть из памяти, как будто их никогда и не было. Он постарался вернуться в тот момент, когда жизнь была предсказуема, и главной головной болью были воспоминания о Юлии.
Лучше уж втайне сравнивать и сожалеть, при этом совсем не желая ничего менять в своей налаженной и даже счастливой жизни (счастливой, несмотря на то, что привязанность Вари почему-то начала тяготить), чем вдруг получить желаемое и не знать, что с ним делать.
Почему? Почему вдруг такие изменения? Что случилось? Нет, нет и нет! Этого просто никогда не было. НЕ БЫЛО. Не думать, не вспоминать. Воспоминания о Юлии – вот решение. Они были до всех этих странностей, пусть будут и сейчас.
Вчера вечером, после жженки, Платону вдруг ударило в голову найти тот кинжал, что ему подарили в Тифлисе, чтобы Мишель полюбовался на тонкость работы. На месте кинжала, конечно, не оказалось. Был разбужен и обруган денщик Федор, но толку от этого все равно не было.
Платон вошел в раж и собственноручно перерыл всю квартиру. Кинжал как в воду канул. Тогда Платон, перекрестившись, открыл незаметную дверцу кладовки. Мишель тут же понял смысл этого жеста – на пол вылился поток всевозможных вещей, которые чуть не похоронили под собой Толстого.
Мишель и Платон расположились прямо на полу и с головой ушли в раскопки. Кинжал, впрочем, и здесь не нашелся, зато друзья неплохо провели время, разглядывая, перебирая, вспоминая…
- О, гляди-ка, Мишель, сапоги Васи Шаховского, я еще тогда, помнишь, просил тебя вернуть их хозяину, а ты мне назад их приволок!
- Так Васи тогда в Петербурге не было, он в Персии был! А держать у себя его сапоги в качестве сувенира мне как-то не очень хотелось!
- О! А это я не знаю, чье, - сказал Платон, вытаскивая довольно тяжелый на вид деревянный ларец, - я его тогда же с сапогами Васи, трубкой Петра, ну и прочим хотел отдать хозяину, но так и не вспомнил, откуда он у меня.
- Постой-ка, братец, постой-ка! Он заперт?
- Да, как видишь.
- Ну-ка, дай его мне.
Мишель достал из кармана связку ключей, выбрал самый маленький из них и ловко открыл замок.
- Ну, так я и думал, здесь мои письма и бумаги! Я тогда, лет десять назад, долго этот ларчик искал, что ж ты мне его не отдал?
- Уверяю тебя, Мишель, я его в первый раз увидел, когда в тот раз, помнишь, порядок наводил у себя. А до этого не видел я его.
- Ладно, я уж и не помню точно, что здесь лежит. Завтра будет забавно посмотреть.
- Ну, вот ты этим и займешься, а мне как раз надо будет отлучиться. Пойду Венеру проведаю, посмотрю, как за ней ухаживают.

***

Что же скрывает ларец? Скорее всего, просто любовную переписку десятилетней давности. Мишелю вдруг отчетливо вспомнилась московская кузина Натали, которая и подарила ему этот ларчик («Для любовных писем, Мишенька») на пятнадцатый день рождения. Подарила, присовокупив к подарку миллион тяжких вздохов, тысячу поцелуев и пожелание всегда быть счастливым в любви.
Натали Несвицкая была на три года старше Мишеля, и к тому моменту, когда ее тринадцатилетний кузен приехал в Москву поступать в Университетский пансион, была с полгода как просватана за солидного сорокалетнего чиновника из Иркутска. Жениха Наташа никогда не видела – родственники, вернее, родственницы, их сосватали заочно. Ох уж эти бесчисленные московские тетушки, которые ont la manie des marriages*!
Свадьба все откладывалась и откладывалась по разным причинам, и замуж Натали вышла только в восемнадцать лет, будучи к тому времени безумно влюбленной в своего юного кузена. Бог его знает, как это случилось. Началось все с шуток, подтруниваний над привычкой Мишеля краснеть невпопад, игр и беготни в праздничные дни.
Матушка частенько журила Наташу за то, что такая взрослая девушка, невеста, ведет себя как enfant terrible ** и дразнит братца. Натали только смеялась в ответ и продолжала тормошить Мишеля. Ей почему-то становилось очень радостно, когда он приходил. Хотелось прыгать, дурачится, держать руки Мишеля в своих, а может, и поцеловать его. Поцеловать… Нет, нет, ничего такого, вовсе она не влюблена в этого гадкого мальчишку! Он же намного моложе, и вообще, что в нем хорошего? Ох, нет! Кузен очень хорош собой! Говорить иначе – Бога гневить. Сейчас уже красавец, а что будет, когда подрастет немного?
Как хорошо, что она уже совсем скоро уедет в далекий Иркутск и больше не увидит Мишеля. Не увидит? Неужели она уедет и больше никогда, никогда не увидит милого Мишеньку?
Мария Николаевна Несвицкая заметила душевные метания Наташи, смены настроения, слезы и смех невпопад. «Сглаз», - нашептывала старуха-нянька Юрьевна – «вот и не спит дитя по ночам, мечется. Надо батюшку позвать! А то, знаю я одну женку, так она…». Мария Николаевна была умной женщиной, поэтому, выслушав Юрьевну, решила сначала приглядеться повнимательнее, а уж потом, если надо, и панику поднимать.
Уж больно недуг у дочки знакомый! Влюблена, не иначе! Однако в кого ж она может быть влюблена? Никуда, почитай, и не ходит, молодые люди в их доме тоже не бывают - зачем? Ведь дочь уже просватана. Некого и винить в недуге… кроме «братца Мишеньки», как с недавних пор начала называть его Наташа. Oh! Cousinage dangereux voisinage!***
С тех пор стало как-то так выходить, что встречаться Мишель и Натали стали гораздо реже, а если и встречались, то рядом постоянно оказывался кто-нибудь еще. Может быть, редкость встреч, а может, и неосознанное стремление к прежней свободе от надзора заставили искать тайных свиданий.
Мишель совсем не помнил, разговаривали ли они с кузиной, встретившись наедине, или молчали. Строили ли какие-нибудь планы. Не помнил даже, какие чувства он питал к кузине. Зато помнил трепет от соприкосновения рук. Обжигающую сладость якобы нечаянно встретившихся губ… Хмельное безрассудство.
Конечно, их поцелуи с кузиной недолго оставались тайной. Дело со свадьбой вдруг сдвинулось с мертвой точки, Наташу стали собирать в дорогу. Как раз тогда, в последнюю встречу, Натали и подарила ему ларец для писем и бумаг с вложенным в него локоном русых волос. Наверное, она мечтала о том, чтобы именно ее письма хранились в ларчике, но так и не написала ни одного. Да, впрочем, никакой переписки и быть не могло. Тетушка же и дядюшка почти не говорили с Мишелем о Наташе.
Мишель не знал, что теперь стало с его кузиной. Кажется, она была вполне счастлива в браке и имела двоих детей. А тогда он страдал долго – целых три месяца! Ждал писем, писал стихи (ужасные, конечно). Потом все забылось. Локон, завернутый в розовую бумажку, остался лежать на дне ларца, который через пару лет, когда Мишель стал кавалергардом, и вправду начал заполняться любовными посланиями.
Вот он, этот локон. Все было как будто вчера. Мишель, даже потеряв ларец, оставил ключик от него как талисман. Нет-нет да и приходили ему на ум прощальные слова Натали: «Пока этот ларчик у тебя, ты будешь счастлив в любви, и не только! Пусть мой подарок принесет тебе удачу!».

* Имеют манию женить
** Ужасный ребенок
*** Ох! Беда – двоюродные братцы и сестрицы!

***

А что это за сверток? Письма, медальон с портретом… Настя, Настенька Марлинская! Как же можно было ее забыть! Настенька… помимо всего прочего, роман с ней явился одной из причин для поступления Мишеля в гвардию. Как-то все сошлось одно к одному.
Настенька с детства мечтала блистать в высшем свете, покорять мужчин своей красотой, оставаясь при этом холодной и недосягаемой, как звезда. Маменька Анна Романовна же мечтала, чтобы ее дочери не пришлось всю жизнь мотаться по дальним гарнизонам с мужем-игроком, терпеть бедность и лишения. Обе они понимали, что прежде всего Настеньке нужно найти хорошую партию, что не так просто для бесприданницы. Однако несомненная красота Настеньки должна была помочь.
И вот Москва! Ярмарка невест. Став женой графа Марлинского, Настенька вплотную приблизилась к осуществлению своей мечты. Она имела ошеломляющий успех! Толпы поклонников, записки, цветы, серенады. Что ж, первый шаг сделан, теперь на очереди столица. Осталось только уговорить мужа переехать в Петербург, впрочем, граф был настолько очарован юной прелестницей, что был готов для нее на все.
Настенька наслаждалась мужским вниманием, но совсем не собиралась никого обнадеживать. Муж ее, как человек мудрый, весьма деликатно и ненавязчиво дал ей несколько уроков светского обращения. А Настенька оказалась замечательной ученицей. Граф понимал, что глупо сердиться на жену за ее невинное кокетство и желание нравиться. Наоборот! Чем больше ревнуешь жену, чем больше запрещаешь ей, тем больше вероятность однажды получить весьма неприятное украшение на лоб.
Настенька не понимала, конечно, чем отличается ее муж от других. Любить она его не любила, но привязалась сильно, и уже не могла без ежевечерних разговоров, обсуждений новых книг, журналов, да и знакомых. Однажды в такой беседе она упомянула юношу, с которым познакомилась в этот день:
– Месье Лугин, так, кажется, его зовут? Так вот, этому молодому человеку совершенно необходимо стать военным. Как бы он был хорош в мундире! Ты себе не представляешь, Сергей!
Мишель познакомился с графиней Марлинской случайно. Он тогда находился на перепутье. Не знал, что делать дальше. Какие-то смутные образы тревожили его. В семнадцать лет он ощущал в себе силы перевернуть в одиночку мир, но не находил этим силам применения.
Ему хотелось сделать что-то для блага отечества, но при этом он очень хорошо видел, что все благие намерения разбиваются о бюрократические препоны. Нет, Мишель не хотел быть чиновником. Стать ученым? Он не чувствовал к этому призвания. Поэтом? Стихи многих его товарищей уже были напечатаны в «Аонидах» господина Карамзина, его же постоянно отвергались.
Даже четырнадцатилетний кузен Каховского Денис Давыдов высмеял его последнюю элегию. Что бы он еще понимал! Кстати, у этого мальчишки тоже есть ахиллесова пята – он мечтает стать кавалергардом, но боится, что из-за роста его не примут. А что, если самому подать прошение в гвардию? Стать военным! Прекрасная мысль!
Однажды на прогулке Мишеля представили графине Марлинской – самой модной даме сезона. Как-то незаметно разговор зашел о стихах, и Мишель не смог отказать даме в просьбе прочитать что-нибудь свое. Удивительно, но ей понравилось. И это была не светская любезность, а настоящий интерес! А на прощание она сказала: «Вам бы очень пошел мундир!».
Удивительная женщина! Что это? Может, действительно, судьба? Однако, Мишель еще сомневался, подавать прошение или нет. Между тем, он стал завсегдатаем в гостиной графини. Они говорили и говорили обо всем на свете и не могли наговориться. Всех удивляло, что графиня, ранее никого не поощрявшая, стала уделять такое внимание юноше.
Но вот наступил момент, когда надо было прощаться. Настенька, не желавшая отступать от своей мечты, все же добилась переезда в Петербург. Какова же была ее радость, когда Мишель, в ответ на слова прощания, показал ей приказ о зачислении его в Кавалергардский полк. В этот момент они оба осознали, что их связывает нечто большее, чем схожие мысли о поэзии.
Мишелю и Настеньке все же пришлось расстаться. На лето граф увез жену в поместье под Тулой, а Мишель отправился в полк. Тогда-то и появились в ларчике первые письма. Человеку, разочарованному в жизни, эти письма показались бы весьма однообразными, но для Мишеля когда-то каждое из них казалось отличным от других, наполненным глубочайшим, сокровенным смыслом.
«Mon chere et excellente amie, votre letter du 13 m’a cause une grande joine. Quelle chose terrible et effrayante que l’absence! J’ai beau me dire que la moitie de mon existence et de mon bonheur est en vous, que, malgre la distance que nous separe, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles, le mien se revolte contre la distinee…»*

* «Мой милый и бесценный друг, ваше письмо от тринадцатого доставило мне большую радость. Какая страшная и ужасная вещь разлука! Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы…»

***

Мишель тоже писал Настеньке, благо ее муж считал так же, как автор «Le secret du menage»*, что «читать чужие письма низко, и хлопотен надзор за женской перепиской». Письма были до краев наполнены нежностью, но слов любви в них не было. Зато, встретившись, молодые люди сразу же поспешили сказать друг другу все, что держали в себе эти долгие месяцы разлуки.
Обычно разлука остужает, но здесь она явилась тем ветром, который раздул пламя страсти. Однако, не было никакой возможности для встреч наедине. Как бы ни пылали чувства, никто не хотел скандала. Тем более, что высшее общество, к которому Настенька стремилась принадлежать, не прощает ошибок. Ты можешь делать что угодно, но об этом никому не должно быть известно.
Поступив в полк, Мишель коротко сошелся с несколькими товарищами, но больше всего времени проводил с Платоном Толстым. Тот тоже стал кавалергардом недавно, правда, будучи старше Мишеля на два года, уже успел послужить в Ахтырском гусарском полку. В глазах Мишеля Платон выглядел, во-первых, человеком опытным во всех отношениях, а во-вторых, человеком чести, поэтому ему можно было доверить тайну и спросить совета.
Услышав рассказ Мишеля, Платон разразился длинной речью об амурных приключениях, которые произошли в Польше с ним и его другом Васей Шаховским. По словам Платона, выходило, что нет ничего проще, чем завязать близкие отношения с дамой - гораздо труднее потом развязаться с этими отношениями. Толстой тут же с ходу предложил несколько способов тайно встретиться с дамой прямо под носом у ее мужа, но все они были довольно рискованными. Мишель никогда бы не согласился поставить под удар честь женщины.
Неизвестно, чем бы закончились отношения с Настенькой, но ее муж внезапно, по странной случайности, оказался приближен к импульсивному императору Павлу. Граф Марлинский получил от него предписание немедленно отправиться во Францию по важному и секретному делу.
Приказано было ехать спешно и одному, дабы не задерживаться в дороге. Сергей Антонович был вынужден, скрепя сердце, оставить молодую жену в Петербурге. Он прекрасно понимал, что по возвращении его могут ждать не очень приятные сюрпризы, но как перечить государю, да еще такому, как Павел?
И вот свершилось! Встреча наедине, никто не помешает, никто не нарушит возникшую близость. Молодые люди еще пытались обмануть самих себя и друг друга, делая вид, что их свидание ничего не значит, что оно окончится светским прощанием и поцелуем руки. Но отчего тогда такая таинственность? Отчего отпущены слуги? Отчего Мишель попал в дом не как обычно, а через окно, выходящее в переулок?
Если бы Мишель мог думать, он бы непременно волновался о том, какое впечатление произведет на Настеньку, ведь это с ним впервые. А тут еще и шокирующие советы Толстого, который, скорее всего, догадался о неопытности друга и всеми силами старался ему помочь. Хорошо, что при виде Настеньки в обворожительном платье, таком легком и воздушном, что, казалось, она сейчас обернется облачком и улетит, у Мишеля из головы исчезли все мысли. Не осталось сил ни на смущение, ни на волнение.
Настенька же, напротив, изнемогала от мыслей, которых было слишком, слишком много. Она смущалась, стыдилась и волновалась за двоих, но была полна решимости провести эту ночь, и все остальные, сколько будет возможно, со своим возлюбленным.
При всей круговерти мыслей и чувств у Настеньки хватило сил порадоваться своему парижскому платью. Конечно, для платья, которое можно надеть только дома перед очень близким человеком (и чем парижская мода не угодна императору?), оно ужасно, просто бессовестно дорогое, но, судя по остолбенелому виду Мишеля, деньги были потрачены не зря. И риск с его покупкой был не напрасен. Настенька дала себе слово, что будет и дальше рисковать. Оказывается, риск греет кровь не хуже любви!
Следующие несколько месяцев Платон почти не видел друга - тот или стоял в карауле или отсыпался у себя на квартире, или, и это было чаще всего, пропадал у своей возлюбленной. Платон смеялся:
- Смотри, братец, как бы тебя не арестовали!
- За что, Платон?
- Ну, как же! За ношение очков, ведь они запрещены.
- А я разве их ношу?
- Да у тебя такие круги под глазами, что немудрено, если кто-нибудь решит, что это очки!
Неожиданно, как это всегда бывает, вернулся муж Настеньки и через некоторое время увез ее в деревню. На этот раз разлука длилась меньше, но и письма почему-то писались все реже и реже. Даже медальоны с портретами, которыми обменялись Мишель и Настенька, не помогли. Разлука раздула пожар страсти, она же его и затушила.
Что-то перегорело. Когда Настенька вернулась из поместья, они встретились и, как ранее поняли, что должны быть вместе, так сейчас поняли, что пришла пора расстаться. Позже Мишель услышал светские сплетни о романе обворожительной Анастасии с князем Адамом Чарторыйским.

* «Семейной тайны»

***

Вернулся Платон, и Мишель отвлекся от романтических воспоминаний. Платон был непривычно задумчив и даже мрачен. Что-то подсказывало Мишелю, что его друг ходил вовсе не на конюшню проведать Венеру. Нет, возможно, он туда и зашел, но явно не это было главной целью его сегодняшней прогулки. Впрочем, Толстой никогда не умел долго предаваться унынию, вот и сейчас - увидел ларчик, и его настроение переменилось.
- Ну, и что же там у тебя? Письма от милых дам?
- Письма.
- А я вот все эти записочки любовные не хранил никогда. Зачем? Я их выкидываю сразу же.
- Платон, помилосердствуй! У тебя на квартире вечно пуды всяких писем, перевязанных надушенными ленточками, скапливаются! Вот и вчера я еще раз в этом убедился, когда ты кинжал искал.
- Да ладно тебе, тоже скажешь – пуды… ну, может, пуда два-три, не больше! Остальные точно выкинул! По крайней мере, ларчиков для любовной чепухи не заводил, и уже не буду! А у тебя, небось, все разложено отдельно: от кого, когда. Мишель… - Платон замолчал.
- Договаривай, раз начал. Ты хочешь сказать, что я женатый человек, и, следовательно…
- Нет, не то… хотя и это тоже! Мне просто подумалось вдруг, совсем не в тему нашей беседы... ладно, после. Сейчас о другом. Ты прав, знаешь, я никогда ханжой не был, но, может, ну их, эти письма, а? Варвара Петровна, право, лучше всех этих дамочек, вместе взятых. Она-то бы уж точно не стала сейчас читать любовных писем от другого. Даже если письма десятилетней давности, это не оправдание.
- Да что ты знаешь, Платон! Может, она сейчас не только письма читает, и не десятилетней давности, а прямо из-под пера! Может, она сейчас…
- Мишель, ты в уме? Ты что говоришь! Какие письма? Так, значит, я был все же прав, и все дело в ревности? А ты-то, гусь, хорош! Голову мне морочил. Рассказывай давай!
- Да не в ревности дело… не знаю я. Ну ладно, расскажу, как сумею, только ты, брат, не перебивай. Приезжал к нам погостить перед всей этой историей с управляющим господин Степанов. Ну, гостил, правда, недолго… Варя все с ним, да с ним. У меня уже тогда подозрения против управляющего были, так я с бумагами разобраться пытался, почти и не видел гостя. Ну, сказать по правде, не очень-то мне и хотелось его лицезреть. Уехал… Варя сильно переменилась после его отъезда. Я тебе говорил: плакать стала, прощения все просила. Я думал, что это из-за денег, да из-за того мерзавца, что нас ограбил.
- Ну, а из-за чего же еще?! – не выдержал Платон.
- Не перебивай, мне и так сложно… Да… потом этот скандал ужасный… Варя в таком состоянии была после него, что я решил позаниматься с Алешкой сам. Обычно-то Варя ему уроки дает. Не хочет гувернера пока нанимать, потом, впрочем, тоже. Считает, что сама справится с обучением. Кстати, из-за этого мы тоже спорим… ладно. Занятия лучше регулярно вести, и Варя сама на этом всегда настаивала, а тут я узнаю от сына, что те десять дней, что у нас господин Степанов гостил, занятий у Алешки не было. Спрашиваю у Вари, что да как, а она мне снова сцену устроила! Гуляли, мол, они, а я всегда что-то не то думаю.
- Мишель, ты что, до сих пор Варвару Петровну не знаешь? Что страшного в том, что она гуляла со своим старым знакомым? Нет, я, конечно, понимаю…
- Да не понимаешь ты! - воскликнул с досадой Мишель. - Не понимаешь!
- Ты хочешь сказать, что Платон Толстой тупой? И совсем уж ничего не соображает? Платон Толстой все соображает и понимает получше некоторых.
- Просто после того, как я узнал об этих прогулках, на многое взглянул по-другому! А тут еще…
- Ну что? Что? Платон Толстой так и не увидел ничего такого уж страшного! Гуляла! Вот невидаль! А может, ты все эти ужасы через подзорную трубу разглядел, а? Так дай мне эту трубу, может, и я разгляжу что-то не то!
Мишель, конечно же, не мог рассказать другу о том, что его мучило больше всего – о странном поведении жены в интимные моменты. Опять-таки, эта странность совпала с отъездом Степана. Однако ругаться с другом все же не дело, надо как-то перевести разговор на другое.
- Мишель, - Платон будто прочитал мысли друга, - сейчас, я вижу, тебя не убедить, а ругаться с тобой не хочется. Думаю я, что, когда поостынешь, сам поймешь, что за чушь ты мне сейчас наговорил. А пока… черт с ними со всеми! Ничего плохого нет в том, что мы вспомним о чем-то приятном! У тебя, наверное, есть в ларце и письма этих сестер, которые нам голову морочили, помнишь? Как их, бишь, звали? Элен и Алина, верно? Если бы не знал, что Элен на три года младше, голову на отсечение бы дал, что они близнецы. Помнишь? Похожи, чертовки, как две капли воды, и вечно мистифицируют этим.
Мишель очень хорошо помнил сестер, впрочем, в ларчике была только одна записка от них, да и то непонятно, то ли они писали ее вместе, то ли какая-то одна из них. Но вот которая?

***

Несмотря на разницу в возрасте, сестры Илатовские всегда были дружны. Алина вышла замуж очень рано - батюшка, озабоченный только своим здоровьем, не задумываясь, отдал ее первому, кто присватался, впрочем, она никогда не жалела об этом.
Ее мужа больше интересовали изысканные блюда, которые готовил их повар, чем дела жены. А так как он еще и увлекался садоводством, то в петербургском доме появлялся крайне редко и не очень-то охотно. Зато с удовольствием проводил время в устроенных по последнему слову науки в каждом из трех поместий оранжереях.
С Элен вообще произошла странная история: Алина, не надеясь на выбор отца, нашла ей хорошую партию – английского дипломата барона Торнхейма: красивого и еще молодого джентльмена. Конечно, ей было бы очень жаль расстаться с сестрой, но барон не собирался покидать Россию еще несколько лет. Алина и Элен поэтому надеялись, что еще долго будут вместе.
Так и случилось. Сестры остались вместе. Никто не мог предвидеть, что через неделю после свадьбы барона Торнхейма обвинят в шпионаже и вышлют из страны. Выслали его в срочном порядке, поэтому документов для выезда Элен за границу у него не оказалось. Торнхейм, впрочем, считал, что его высылка имеет временный характер; значит, можно не спешить и не суетиться: либо он сам вернется в скором времени, либо, если с этим произойдет задержка, – Элен соберет все документы и приедет к нему сама.
Вот уже два года, как барон исправно слал деньги и письма жене, но ни вопрос с его возвращением, ни вопрос с отъездом Элен так и не был решен. Возможно, это было случайным стечением обстоятельств, или у Торнхейма нашлись влиятельные враги, и всячески препятствовали воссоединению семьи, но, в любом случае, Элен это не интересовало.
Ее вполне устраивала жизнь в богатом доме сестры – вместе веселее. По мужу она не скучала, потому что просто не успела его узнать, как следует, и привязаться. Чего же лучше? Достаток и свобода, которой может пользоваться замужняя женщина, при этом – никаких обязанностей.
Сестры жили бурной светской жизнью, любили балы и маскарады. Одной из самых веселых забав для них было мистифицировать мужчин. Алина и Элен были очень похожи – обе невысокие, одинаково женственные фигуры, один цвет волос, одни черты лица. Если надеть одинаковые наряды, да еще и бархатные полумаски, то никто, даже самый близкий знакомый, не догадается, кого из сестер видит в данный момент. Впрочем, когда сестры того желали, они могли выглядеть совсем непохожими.
Все случилось на одном из балов. Сестры заметили двух молодых и очень привлекательных, надо отметить, кавалергардов, узнали их имена и решили разыграть. Устроить так, чтобы юноши встретили в одно и то же время, но в разных местах таинственную незнакомку. Заморочить кавалергардам головы, влюбить их в себя. Назначить второе свидание в одном и том же месте и столкнуть друзей лбами.
Пусть потом описывают прелестницу с которой познакомились и к которой пришли на свидание. Портрет получится – один в один! А так как юные кавалергарды не очень-то ориентируются в свете, им будет невдомек, что их разыграли. Скорее всего, все кончится ссорой, а может, и дуэлью. Но мужчины ведь и рождены для того, чтобы драться, не так ли? Дело было только за тем, кто же кого будет разыгрывать. Обычно сестры решали такие вопросы очень легко, но в этот раз никак не могли выбрать.
Оба кавалергарда чудо как хороши! Как же их поделить?! В конце концов, придумали кинуть жребий. По жребию вышло, что Алина должна познакомится с Платоном Толстым, а Элен с Мишелем Лугиным. Почему-то обе остались недовольны выбором, при этом ни одна не желала меняться.
Впервые в жизни сестры были готовы поссориться. И из-за кого! Из-за каких-то мальчишек-кавалергардов! Ужасно!
В конце концов Алина и Элен поняли, что одного свидания мало. Значит, надо на втором свидании просто поменяться кавалерами, а устроить им столкновение можно и потом.
Знакомство состоялось. Первое свидание прошло великолепно! Второе еще лучше, и сестры поняли, что не желают ничего менять, шутка переросла в нечто большее. Пусть все идет так, как идет. Ну что же делать, если нравятся оба? Алина и Элен каждый раз тщательно следили за тем, чтобы как можно больше походить друг на друга, и рассказывали друг другу все до мелочей, чтобы лучше играть свои роли.
Они с самого начала назвались одним и тем же вымышленным именем и назначали встречи там, где их не могли увидеть знакомые. О том, что будет, если кавалергарды узнают об обмане, сестры предпочитали не думать.
Мишель начал подозревать неладное после второй ночи со своей таинственной возлюбленной. Что-то было не так! Но вот что?! Чем дальше, тем больше появлялось вопросов. Какие-то мелочи, которые по отдельности ничего не значили, вместе заставляли задуматься. Впрочем, Мишеля в этой женщине привлекла, в первую очередь, тайна, которая окутывала ее и в первую «случайную» встречу, и во все последующие, поэтому какое-то время он не обращал на несоответствия особого внимания.
Платон тоже заметил странности в поведении своей дамы, но они его не сильно взволновали. Ему очень хотелось поделиться подробностями своего романа с другом, но его заставили поклясться, что он будет молчать. Мишель дал такую же клятву. Вроде бы сестры предусмотрели все, что возможно. Они бы могли еще долго морочить своих возлюбленных, но, как обычно, излишняя самоуверенность погубила все дело.
Алина и Элен, не сговариваясь, пригласили кавалергардов в свой дом на следующее свидание. Это уже было очень и очень опрометчиво! Вторая оплошность заключалась в том, что было назначено одно и то же время. А третья, роковая, - в том, что сестры решили все же не отменять эту встречу. Конечно, Мишель и Платон встретились. Конечно, было много слез, упреков, клятв в нежной любви. Был и вызов на дуэль, но сестры, которые теперь вовсе не хотели, чтобы с их возлюбленными что-нибудь случилось, сделали все, чтобы предотвратить поединок. Мишель и Платон остались друзьями.

***

- Помнишь, как мы столкнулись в доме у этих сестричек, - засмеялся Платон.
- Ох, с ужасом вспоминаю!
- Почему с ужасом? По-моему, это все было довольно забавно!
- Это ты сейчас так говоришь, Платон, а в тот вечер первым делом шпагу стал искать.
- И ты тоже, Мишель! Помню, помню я твои горящие глаза.
- Ну, еще бы! Встретить в доме у дамы, с которой тебя связывают…
- Проще говоря, встретить в доме у своей любовницы своего же лучшего друга.
- Причем друг этот без мундира!
- Мало того, что без мундира, так еще и без рубашки! И выходит из соседней спальни, а твоя дама некоторое время назад тебя покинула…что остается думать?!
- Боюсь, что думать я в этот момент был не расположен. Как и ты, скорее всего. Хорошо, Платон, здесь вот что было: к такому наряду, как у нас тогда, шпаги не прилагаются! А то бы мы друг друга закололи прямо в коридоре.
- Да, Мишель, и сестрички ничего бы не успели сделать! Потом-то они все же смогли нас убедить не драться. И как убедили! – Толстой мечтательно улыбнулся.
- Платон!
- Что такое?
- Ты сам мне напомнил о том, что я женат!
- Так при чем здесь это? А-а-а! Да, пожалуй, ты прав. Женатые люди ничего не должны знать о том, как две обольстительные молодые дамы могут убеждать. О, эти дивные способы убеждения! Особенно на меня подействовал один из них…
- Платон!
- Мишель, Мишель! Поосторожнее! Не надо в меня подушкой! Я имел в виду, что дамы весьма благоразумно спрятали наши шпаги! Этот способ убеждения очень действенный, как ты сам мог убедиться! Помнишь, они сказали, что не позволят в своем доме обнажиться оружию, зато… Мишель! Ай! Прекрати! Неужели ты собрался убить лучшего друга диванной подушкой только за то, что он сказал правду? Ты как маленький, честное слово!
- Ну, прости, Платон, - Мишель совсем не выглядел раскаявшимся.
- Ладно! Сказать по правде, я рад. Сейчас вдруг увидел того, прежнего Мишеля… но не думай, что Платон Толстой сентиментальный дурак! В наказание за нападение без объявления войны на суверенные территории лучшего друга с грозным оружием – диванной подушкой…
- Платон, полно дурачиться.
- Уж кто бы говорил! А все же, Мишель, тебе не кажется странным, что наши возлюбленные черниговки (они ведь, кажется, из Чернигова родом) пригласили нас с тобой в одно и тоже время на свидание в свой дом? Может, это было не случайно, а? Может, они хотели…
- Платон, все, прекрати!
- Да, Мишель, всегда ты был щепетилен не в меру, вот и с этими милыми женщинами порвал, да еще и меня заставил. А уж как они умоляли не расставаться с ними… Ладно, не злись. Вижу, разговор о женщинах тебя не слишком вдохновляет, о делах я пока не хочу, о чем же нам побеседовать? А, придумал, давай об оружии! Кстати, у тебя сохранилась еще та пара пистолетов, которую ты, помнишь, купил, когда в отпуск ездил? Сразу после того, как мы расстались с милыми сестричками? Прекрасные пистолеты! Я бы даже Венеру на них обменял! Нет, Венеру бы, конечно, не отдал, но все же – какое прекрасное оружие! Тебе просто повезло!
Похоже, от воспоминаний о женщинах сегодня никуда не деться. Да, Мишелю повезло. Оружие действительно великолепное, но его хозяйка была в тысячу раз лучше, чем просто великолепна. Как странно! В качестве подарков обменяться оружием. Очень необычно.

***

Ямщик был пьян, и дорожный экипаж все время заносило. Дорога давно наскучила Мишелю. Этот визит к дядюшке обещал быть самым тоскливым событием года. Впрочем, посещение родного имения тоже не сахар. Маменька с папенькой обрадуются, конечно, но им, особенно маменьке, почему-то кажется, что Мишель остался все те же тринадцатилетним мальчиком, каким был, когда покинул дом.
Одинаковые станции, похожие друг на друга, как две капли воды, станционные смотрители. Одинаковая еда в трактирах. Скучно. Тетушка будет рассказывать о том, сколько холста нынче наткали в ее девичьей, да сколько солений заготовили. А дядюшка непременно вспомнит турецкую кампанию, и будет долго, с присовокуплением описания характеров и семейных обстоятельств, перечислять всех офицеров своего полка. И в Петербурге не ждет ничего нового. Пустая жизнь!
Что это? Карета, похоже, какая-то поломка. Наверное, нужна помощь. А у кареты – чудо! Самая прелестная барышня, которую только можно представить. Наверное, дамы в столичных гостиных не назвали бы незнакомку первой красавицей, но живость лица и обаяние, несомненно, привлекли бы к ней толпу поклонников. Прямые темные волосы, небольшая кокетливая шляпка…Мишель понял, что готов на все, только бы узнать девушку поближе. Тем более, она нуждается в помощи и защите!
- Позвольте представиться: гвардии поручик Лугин, к вашим услугам! Ваша карета сломана? Чем я могу помочь?
- Ирина д’Эльгард. А вы, поручик, так уверены, что я приму вашу помощь?
Ярко-синие глаза в упор смотрели на Мишеля. Он никогда не видел таких глаз. Девушка усмехнулась. Мишель вспыхнул.
- Простите мою навязчивость, но вам не стоит оставаться здесь, посреди дороги, в полном одиночестве. Где ваши сопровождающие? А слуги? Почему они оставили вас одну рядом со сломанной каретой? С вами может случиться что угодно!
- Например, встреча с весьма навязчивым поручиком, который задает слишком много вопросов.
Первым желанием Мишеля было бросить эту девицу (или все же даму?) на произвол судьбы и уехать прочь. Это же надо! Он предложил помощь, а она не только отказалась, но и назвала его навязчивым! Однако усилием воли Мишель сдержался. Девушка нуждается в помощи, даже если она этого еще не поняла. Он даже сумел следующие слова произнести почти спокойно.
- Поймите, если вы здесь останетесь одна, вас могут ограбить.
- Ограбить?! У меня нечего грабить. Можете убедиться! В карете пусто.
- При вас наверняка есть какая-то сумма денег, потом, я вижу, у вас серьги жемчужные, браслет, крестик золотой, – Мишель сдерживался из последних сил.
- Откуда вы знаете, какой у меня крестик?
- Я не знаю, я просто предполагаю. Все это вполне может заинтересовать лихого человека. Потом, опасность может грозить не только вашим украшениям. Давайте сделаем так: если ваши люди где-то поблизости или пошли за помощью, я их дождусь, смогу убедиться, что вашу карету привели в исправность, и на этом мы распрощаемся. Если же вы совсем одна, то позвольте вас сопроводить туда, куда вам будет угодно отправиться. Это, конечно, не очень-то удобно в плане приличий, но все же лучше, чем то положение, в котором вы оказались сейчас. Впрочем, может быть, у вас есть какие-то другие предложения? В любом случае, каким бы навязчивым вы меня ни считали, я вас не оставлю, пока вы не будете в безопасности.
- И вы клянетесь, что проводите меня, куда я скажу, не задавая никаких вопросов? – казалось, девушка готова согласиться.
- Да, клянусь, я не буду ни о чем спрашивать, хотя, не скрою, мне очень интересно.
- Смотрите же! Вы дали слово, – с этими словами Ирина достала из кареты какой-то продолговатый ящик, обернутый куском тонко выделанной кожи. Мишель заметил, что она прихрамывает, но, странно, это даже придавало ей очарования. Какой, однако, странный ящик, что-то он напоминает.
- Что это?
- Вы ведь обещали не спрашивать! – синие глаза потемнели от гнева.
- Простите! Больше этого не повторится.

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24-09, 07:59 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
***

Ямщик, разбуженный несколькими тычками, распряг лошадей Ирины и, по ее приказу, привязал к ближайшим деревьям. Потом, когда Мишель и Ирина сели в экипаж, гикнул, закричал: «Но-о-о-о! Трогай!». И завел, видимо, чтобы не заснуть вновь, какую-то бесконечную песню. Заунывную и протяжную.
Мишель сидел напротив Ирины и не мог понять, что эта девушка из себя представляет. Уже полчаса она молчала, а сам он разговор заводить не хотел.
Уж больно колючая барышня (все же барышня, а не дама)!
Опять обвинит неизвестно в чем. Как бы узнать, что она скрывает? Непостижимо! Одна, рядом со сломанной каретой, без слуг, без сопровождающих, без вещей, наконец, если не считать этого ящика. Совершенно спокойно оставила лошадей, как будто их дальнейшая судьба совсем ее не волнует.
- Куда мы едем? – наконец-то Ирина нарушила молчание.
- Не знаю, скорее всего, кучер продолжает ехать туда, куда я направлялся до встречи с вами, то есть к ближайшей почтовой станции.
- А почему вы не спросили меня, надо ли мне туда? Может быть, мне совсем в другую сторону?
- Вы взяли с меня клятву не задавать никаких вопросов, - Мишель усмехнулся,
- вот я и не задавал.
- Ах, вот вы какой, поручик Лугин! – против чаяния, Ирина не рассердилась. - что ж, вам повезло. Мне как раз нужно на эту станцию. Надеюсь, мы приедем туда до ночи.
Мишель промолчал, хотя с языка так и рвался вопрос о том, будет ли кто-то ждать на станции эту сумасбродку. Ирина поняла, о чем он думает.
- Не волнуйтесь вы так! На станции меня ждут, и вам больше не придется меня опекать.
- Знаете, вы необыкновенная. Тот, кто вас ждет – счастливец.
- С чего вы взяли, что меня ждет мужчина? Может быть, это маменька?
- Маменька ни за что не позволила бы вам оказаться одной на дороге без надежных спутников. Скорее всего, вы покинули дом самовольно.
- Вы меня поражаете, поручик. Не скажу на ваше предположение ни да, ни нет.
- А я и не прошу подтверждения, - Мишель снова усмехнулся, - просто, когда я увижу вашего возлюбленного, я потолкую с ним о том, в какой опасности вы были. Он должен был все лучше спланировать, если уж склонил вас к побегу.
Мишелю хотелось разорвать этого гипотетического возлюбленного голыми руками. За то, что он послужил причиной опасной ситуации, в которой оказалась Ирина, а еще больше - просто за сам факт его существования. В существовании же возлюбленного сомневаться не приходилось: девушке с такими честными глазами не стоит и пытаться лукавить.
- Если хотите знать, - вспыхнула Ирина, - это я все спланировала! У меня не было времени ждать! – девушка даже не заметила, что проговорилась.
- Все равно, с вами могло случиться что угодно! Он обязан нести ответственность. На вас могли напасть! Как бы вы защищались?
- Какое ваше дело? Я не беспомощная! Вот, глядите! Видите эти пистолеты? Это лучшее оружие, какое только может быть на свете. Мой отец берег эти пистолеты, как зеницу ока, а перед смертью завещал мне.
У Мишеля перехватило дыхание. Пистолеты, действительно, великолепны, но как же хороша Ирина с оружием в руках!
- А вы умеете стрелять? – вопрос был задан исключительно для того, чтобы увидеть еще раз, как меняется от гнева цвет глаз Ирины. Девушка так уверенно держала пистолет, что все было понятно без слов.
- Конечно! И никогда не промахиваюсь, к вашему сведению, а еще я отлично фехтую. Меня отец всему научил. И верхом я езжу чуть ли не с рождения. Эх, надо было мне верхом ехать! Только вот ногу повредила! Все сегодня наперекосяк. А еще вы!
- А я-то чем вам не угодил? – Мишель был восхищен прекрасной амазонкой, но старался этого не показать.
- Вы? Вы появились в самый неподходящий момент моей жизни!
- А мне казалось, что момент был самый, что ни на есть, подходящий! Даже если вы способны себя защитить, все равно! Как бы вы добирались до места назначения с больной ногой?
- Ах, оставьте меня в покое! – Ирина забилась в угол экипажа и замолчала.
Мишель тоже молчал. Эта странная девушка все больше и больше привлекала его, но стоило только чуть приблизится к ней, как она становилась похожа на ежика. Трогательного, милого, но ужасно колючего.
Так, в молчании, путники и добрались до станции. Смеркалось.

***

Перед тем, как покинуть экипаж, Ирина убедилась, что пистолеты надежно закрыты в ящике, и обернула ящик в кусок кожи. Мишель с непонятным ему раздражением отметил про себя эту заботу (о пистолетах заботится, а о себе?!). Его волновало положение, в котором оказалась Ирина, а больше то, что девушка так и не рассказала ему всю историю, следовательно, он ничем не мог помочь.
То, что помощь еще понадобится, Мишель знал твердо, правда, не смог бы объяснить свою уверенность. Конечно, Ирина не обязана откровенничать с первым встречным, даже если приняла его помощь, но все же Мишелю почему-то было обидно. И эта обида тоже была странной, необычной для Мишеля. Он сам имел тайны, даже от лучшего друга, и уважал чужие секреты.
- Вот и станция. Надеюсь, ваш возлюбленный ждет вас. Также надеюсь, что церковь где-то поблизости – вы ведь устали, чтобы ехать еще куда-то, - и священник предупрежден о венчании. Если вам нужен свидетель, я готов предложить свои услуги. Нет, нет, только не говорите снова, что я слишком навязчив. Пока я не смогу убедиться, что с вами все в порядке, вам придется меня терпеть.
- Почему вы решили, что мы с Ан… с моим возлюбленным сегодня же обвенчаемся? Почему вы вообще решили, что я еще не замужем? Может быть, я сбежала от мужа?
- Я, конечно, не могу точно знать ваших обстоятельств, но у меня появились некоторые предположения, и я позволил себе их высказать. Простите. В любом случае, я не оставлю вас, пока вы не будете в безопасности, - с каждым словом тон Мишеля становился все холоднее, - давайте все же войдем внутрь. Здесь мы привлекаем слишком много внимания.
- Ох, простите меня! Простите. Мне сейчас так плохо! – Ирина внезапно уткнулась носом в плечо Мишеля и зашептала:
- Я сама не знаю, почему так себя веду. Простите! Как будто какой-то злой дух толкает меня. Конечно, ни от какого мужа я не сбежала. Я только собираюсь замуж. Церковь здесь неподалеку, священник предупрежден. Свидетелей должен привезти мой жених. Я вам так благодарна за вашу заботу, так благодарна! И вместо того, чтобы… Как я вас увидела, так и начала говорить дерзости. Теперь вы и не поверите, что обычно я совсем другая.
- Вы правы, не поверю, мне ваши глаза все-все про вас и ваш характер рассказали - счастливо засмеялся Мишель, - а прощать мне вас не за что! Совсем. Вы ни в чем не виноваты.
- Давайте войдем внутрь, - Ирина отстранилась так же внезапно, - пора идти навстречу судьбе.
- Постойте… мадемуазель д’Эльгард! – Мишель взял девушку за руку и тут же отпустил, ругая себя за бестактность и полное забвение правил приличия.
- Называйте меня Ириной, вам можно, - она протянула Мишелю руку снова.
- Тогда вы зовите меня Мишелем, - переплетенные руки, затянутые в перчатки, как в броню, горели огнем.
- Мишель… как замечательно.
- Что замечательно?
- Ваше имя… имя и то, что мы встретились. Нет, лучше бы мы не встречались! - Как вы можете так говорить! – теперь горело все тело. Как-то невзначай сплетение рук переросло в объятие. - Если вам угрожает опасность – я спасу вас, вам вовсе не надо…
- Что? Что, Мишель?
- Вы уверены, что хотите выйти замуж за того человека, что ждет вас там?
- Я уже не в чем не уверена.
- Тогда не выходите!
- Я должна… послушайте, Мишель, - Ирина разомкнула объятие, - я действительно должна выйти замуж за Андрея Ильинского. Мы с вами совсем не знаем друг друга, то, что происходит…
- Это безумие, я знаю. Не выходите за него!
- Нет. Я выйду замуж сегодня же! Андрей должен стать моим мужем, - она сказала это со всей твердостью, на какую была способна.
Мишель поверил. Слова, которые были готовы сорваться у него с языка, так и остались невысказанными. Господи! Он был готов умолять совершенно ему неизвестную сумасбродную барышню бросить жениха и венчаться с ним, Мишелем. Они наверняка любят друг друга, раз уж решились бежать… а то, что сейчас произошло… просто дорожное переутомление. Девушка перенервничала, да и сам Мишель не в себе. Только так можно объяснить…
На станции никого не было. Ни одной души. Пусто! А где же пресловутый жених? Неужели…
- Господин Ильинский… он был здесь? Где он сейчас? Он не оставлял для меня послания? - Ирина выглядела очень растерянной.
- Нет, барышня, никакого господина Ильинского, никакого послания. Сегодня вообще никого, почитай, и не было, только курьер утром, да вот вы сейчас. Я пойду, прикажу собирать на стол, вы с дороги-то, небось, проголодались.
- Что же теперь делать? – вопрос Ирина задала, скорее всего, самой себе, но Мишель поспешил ответить.
- Прежде всего, вам надо поесть и отдохнуть. И успокоиться. Я обещаю, что все будет хорошо! Ваш жених прибудет с минуты на минуту, а если нет, я выясню, в чем дело, и привезу его! Кстати, а вы точно договаривались встретиться здесь? Может быть, он уже в церкви и ждет вас?
- Нет, нет! Мы должны были встретиться здесь. Так удобнее, по крайней мере, мне так казалось… Мишель, не надо обращаться со мной, как с ребенком. Я вовсе не собираюсь падать в обморок, - Ирина улыбнулась, - а вот от чашки чая с пирогами я не откажусь. Так даже лучше. У нас есть время для того, чтобы объясниться.
- Не надо объяснений.
- Нет, выслушайте меня, прошу вас. Я знаю почему-то, что вам можно доверить любую тайну. Мне вообще кажется, что я знаю о вас все.
- И мне так кажется… Ирина.
- И тем не менее…
- И тем не менее, вы выйдете замуж за этого вашего Андрея, который, похоже, не слишком торопится… Ох, простите, Ирина, что я говорю!
- Ничего… вам я многое могу простить. Может быть, даже все… но я выйду замуж за Андрея. Я должна.
- Ирина, я знаю, это слишком дерзко с моей стороны, но подарите мне поцелуй. Один поцелуй! И если вы после этого снова скажете, что собираетесь замуж за вашего Андрея, то я больше не попрошу никаких объяснений.
- Вы так самонадеянны, Мишель!
- Нет, это не самонадеянность. Просто я знаю, что все должно быть по-другому.
- Я не могу отказать вам в просьбе, но сразу скажу, что это ничего не изменит.
- Посмотрим! – Мишель обнял девушку
- Посмотрим! – она смело приблизила свои губы к его губам.
Страстный, жаркий, безумный поцелуй! Сколько он длился? Неизвестно. Время исчезло.

***

- Гм, так прикажете на стол подавать? У нас тут станция большая, обычно проезжающих много, так что и угостить есть чем. Это только сегодня день такой пустой, - смотритель, старательно отводя глаза от целующийся парочки, болтал довольно долго, прежде чем его заметили.
Какая-то женщина быстро накрыла на стол. Ее, как и смотрителя, напугали бешеные глаза Мишеля и его явное нежелание кого-либо видеть. Однако позже несколько монет, вложенных в руку, ее вполне успокоили. Снова оставшись наедине с Ириной, Мишель, несмотря на сильное волнение, поспешил задать самый важный на тот момент для него вопрос.
- Вы выйдете замуж сегодня?
- Да.
- Ох, простите, я… я имею в виду, за кого вы выйдете замуж?
- За Андрея, - Ирина подняла глаза впервые с того момента, как смотритель прервал поцелуй, но ее голос звучал очень твердо. - Я выйду замуж за Андрея Ильинского.
- Да, я был слишком самонадеян и навязчив, - Мишель постарался не выдать своей боли, - конечно, вы должны выйти замуж за своего жениха.
- Знаете, Мишель, если бы я могла…
- Нет, нет, ни говорите ничего.
- Мне хочется рассказать вам мою историю. Правда, вы должны знать все, - Ирина подошла к лавке и почти упала на нее, было заметно, что больная нога беспокоит ее гораздо больше, чем раньше.
Мишель мысленно обозвал себя болваном. По его вине девушке пришлось сначала стоять перед дверью, а потом еще, когда они целовались.
- Что у вас с ногой?
- Ушибла сегодня перед тем, как уехать из дома. Из-за этого я не смогла ехать верхом и была вынуждена взять карету.
- Может быть… я ее осмотрю?
- Нет, Мишель, не стоит.
- Ну, а все-таки… я понимаю, что это неприлично, но…
- Мишель, о приличиях я думаю сейчас в последнюю очередь, - усмехнулась Ирина, - просто если вы начнете осматривать мою ногу, то мы рискуем еще больше шокировать бедного смотрителя, да и всех остальных, кто может сюда войти.
- О, но я ручаюсь вам…
- Зато я за себя не ручаюсь. Нет, с ногой все будет в порядке и без осмотра. Давайте просто поговорим. Я разрешаю вам задавать любые вопросы.
- Как вы оказались одна на дороге в таком положении? – Мишель тут же воспользовался позволением.
- Давайте я лучше начну с самого начала. Мой отец воспитывал меня один, мать бросила его и уехала за границу, когда мне было пять лет, через три года пришло известие о ее гибели. Отец мой был очень образованным человеком и постарался передать мне все знания, которыми обладал. Кроме того, он научил меня стрелять, фехтовать, ездить верхом и так далее – словно решил сделать из меня сына, а не дочь. Мне, впрочем, было очень весело учиться. Год назад папа умер. Сердце. Он в свое время из-за болезни оставил службу. Говорил, что в деревне даже воздух лечит… Меня взял к себе дядя по линии матери. Его усадьба довольно близко от нашей, но папа с ним почти не общался. Я бы и одна прекрасно прожила, но дядя показал мне какие-то документы… в общем, что все теперь принадлежит ему. Я после гибели папеньки была в таком состоянии, что и не спорила, хотя мне это показалось странным. Несколько месяцев назад я встретила в городе папиного давнего друга, и оказалось, что все совсем не так, что папенька свое состояние оставил мне, но что-то в бумагах оказалось не совсем точно. Я не замужем и заступиться за меня некому. А другие родственники, кроме дяди, очень далеко, да и родство там сомнительное. Я только потом поняла, что дядя дал взятку, он, конечно, все отрицал… Пока я, втайне от дяди, собирала нужные бумаги, я так намучилась! Однако все же сумела настоять на своем.… Не буду вас утомлять подробностями. Сейчас все бумаги уже там, где им надлежит быть.
- А ваш жених и ваш побег?
- Сейчас. С Андреем мы знакомы с детства. Скажу честно, пока папенька был жив, я не собиралась замуж за Андрея, но мы очень сблизились после смерти моего отца. Дядя был против наших встреч, теперь я понимаю, почему, даже грозил Андрею, что застрелит его, как куропатку. Вот и сейчас я должна была бежать тайно, так как дядя поклялся не допустить нашего брака ни за что. Когда мы обвенчаемся, у него совсем не останется никакой надежды завладеть моим наследством. Я не смогла уехать верхом, поэтому взяла карету. Я не стала брать слуг и собирать вещи, это привлекло бы внимание. Тем более, что все мои люди остались у меня в усадьбе. На полпути кучер стал догадываться, что я вовсе не катаюсь, а убегаю. А тут еще эта поломка… Хорошо еще, что с папенькиными пистолетами я никогда не расстаюсь. Мой дядя жестокий человек. Крепостные боятся его. Кучер умолял меня отпустить его. Он обещал, что ничего не скажет дяде, просто сделает вид, что я уехала в одиночестве. Я ему верю. Удерживать его было бы бесчестно и бессмысленно. Он ушел, а я стала ждать.
- Чего?
- Либо Андрея, либо чуда!
- А встретили меня.
- Это и было чудо!
- Ирина…
Тут в комнату ввалился мужчина огромного роста.
- А, так и думал, что застану тебя здесь! Марш в карету, негодница! А с твоим женишком я потом разберусь! – он попытался схватить Ирину за руку, но
Мишель встал у него на пути.
- Что! Да как ты смеешь! Кто ты такой!
- Гвардии поручик Лугин, к вашим услугам! Оставьте девушку в покое!
- Не лезь не в свое дело!
- Нет, это мое дело! Вы не смеете ей приказывать!
- Да я тебя сейчас! Да что ты мне сделаешь?
- Стойте, стойте! Мишель, остановитесь! Не надо! – Ирина вскочила с места. В волнении она не заметила, что назвала своего защитника по имени.
- Успокойтесь, все в порядке. Я вызываю вас, господин…
- Евгений Васильевич Дулеев. Я буду рад преподать урок столичному щелкуну! Стреляемся прямо сейчас! У вас есть пистолеты?

***

- Мишель, нет! Он вас убьет! – девушка была вне себя.
- Конечно, убью.
- Ну что вы, Ирина, не беспокойтесь, - Мишель был абсолютно хладнокровен, и только сжатые губы говорили о том, как нелегко ему дается это хладнокровие.
Подъехали еще два экипажа. В одном из них ехал жених Ирины, а в другом его друзья. Это позволило провести дуэль по всем правилам. Ирина пыталась предотвратить поединок, но, конечно, ей это не удалось. Стрелялись из пистолетов Ирины.
Первым стрелял Дулеев. Он слегка оцарапал пулей бок Мишеля. Мишель же, подержав Дулеева под пистолетом, выстрелил в воздух. Ирине теперь ничего не угрожало. Слишком много у нее нашлось бы защитников в случае, если бы Дулеев снова попытался ее увезти. Ему пришлось смириться.
Рана Мишеля оказалась неопасной, но зато позволила ему не присутствовать на венчании. Впрочем, ни жених Ирины, ни она сама особо на этом не настаивали. Жениху совершенно точно не понравилось, что Ирина так переживает за своего спасителя. Может быть, он бы даже поинтересовался, когда его невеста так близко сошлась с поручиком, что называет его по имени, но, поскольку он сам провинился перед ней, то промолчал. Мишель пожелал счастья жениху и невесте и наутро продолжил путь. Он и не подозревал, что совсем скоро судьба снова сведет их.
Мишель совершенно не запомнил визита в поместье дяди. Им овладела какая-то меланхолия. Не то, чтобы он был без памяти влюблен в Ирину, но думал о ней беспрестанно. До встречи с ней юному поручику и в голову не приходило задуматься о женитьбе, а тут…
Вот эта памятная станция. Мишель хотел было проехать мимо, но ямщик заупрямился, мол, и дорога раскисла за две недели дождей, и ехать до следующей станции далеко, и лошадям отдых нужен, да и Савраску, по всему видать, подковать заново придется. Пришлось остановиться. Первым человеком, которого Мишель увидел, войдя внутрь, была Ирина.
- Вы здесь? Но… как же? Вы одна? Ваш муж с вами? – Мишель буквально засыпал девушку бессвязными вопросами.
- Я одна. Я ждала вас, Мишель. Мы так неловко простились, вернее, совсем не простились… Я хотела поговорить с вами.
- Как же вы узнали?..
- Когда вас ожидать? Каюсь, я потихоньку посмотрела вашу подорожную.
- Но там не написано в точности, куда и когда я поеду.
- По тем сведениям, что там даны, легко высчитать, что вы покинете наши края примерно через две недели после приезда, чтобы успеть в ваше родное поместье.
- Вы необыкновенная!
- Вы уже это говорили, - усмехнулась Ирина.
- А я хотел проехать мимо, - признался Мишель, - да конь расковался.
- Значит, я сейчас расцелую этого милого коня!
- А может быть, лучше меня? – с замиранием сердца спросил Мишель.
- Нет, не стоит. А то я снова начну жалеть о своем выборе!
- А вы о нем жалели?
- Да, вы сами знаете, что да. Однако ничего не попишешь. Андрей не достоин предательства с моей стороны. Он-то был готов жениться на мне, еще когда ничего не было ясно с моим наследством. Да и люблю я его, - грустно улыбнулась Ирина, - а потом, он нуждается во мне.
Мишель посмотрел ей в глаза и понял все, что осталось недосказанным. Мнение же о муже Ирины он составил еще до встречи с ним, а после того, как встреча все же состоялась, только укрепился в этом мнении. Нет, совсем не понравилась Мишелю нерешительность, которая проглядывала во всех движениях и поступках Андрея Ильинского, но Ирине он говорить ничего не стал.
Как и не стал говорить о том чувстве, которое родилось в первые же минуты знакомства с этой удивительной девушкой. Это чувство было, бесспорно, взаимным, но у него не было будущего и не могло быть. Ирина слишком цельная натура, чтобы нарушить свое слово и чем-то огорчить мужа.
Конечно, она его любит, любовью не страстной, скорее, сестринской или материнской, но кто сказал, что такая любовь помешает семейному счастью? Может быть, совсем наоборот. Ирина обязательно будет счастлива. Потому что она так решила, а уж силы воли, чтобы воплотить свое решение в жизнь, ей не занимать.
Ирина пробыла с Мишелем совсем недолго. На прощание она подарила ему свои бесценные пистолеты. Мишель долго не хотел брать такой подарок, но понял, что сильно обидит Ирину, если все же откажется. Ответного подарка у Мишеля, конечно, не было, но он догадался достать замечательный кинжал, который привез откуда-то с востока еще его дед, и который Мишель всегда возил с собой.
По тому, как разгорелись глаза Ирины, стало понятно, что лучшего подарка она бы и не желала. Расставание получилось весьма целомудренным: несколько нечаянных поцелуев и все. Даже Толстому Мишель не рассказал об этом знакомстве, поэтому Платон и решил, что пистолеты были куплены.

***

Уже лежа в постели, слушая, как за стеной ворочается Платон, Мишель продолжал вспоминать Ирину. Потом его мысли вернулись к жене и той неприятной ситуации, в которой они оказались.
Вдруг его осенило: Варенька, особенно та юная девочка, которая, не думая об опасности, пошла вызволять из Петропавловской крепости друзей брата, очень похожа на Ирину.
Нет, не внешне, а сущностью своей. Может быть, поэтому Мишель и влюбился в нее безоглядно, как только увидел в дверях камеры. Влюбился, а потом эта влюбленность переросла в настоящую любовь, хотя он больше не верил в это чувство. По крайней мере, думал, что не верит.
Куда же пропала эта девочка? Умная, начитанная, решительная, смелая, при этом наивная и романтичная? Конечно, все меняются с годами. Мишель перебирал воспоминания и гадал, когда же Варя начала походить на свою мать Аглаю. Когда появилась вместо решительности - самоуверенность, вместо наивности – обыкновенная глупость?
Непривычно и даже страшно было думать так о Варе. Нет, Мишель продолжал по-прежнему ее любить, но… Так когда же? В Париже? Пожалуй! Год жизни во дворце сильно повлиял на Варю. Парижские приключения тоже внесли свою лепту. А уж дорогу в Россию и войну с Персией Мишель вообще не стал сейчас вспоминать – слишком тяжело, в свете последних событий.
Потом, когда, не в силах сдержать свои чувства, Мишель приехал повидать Варю, она показалась ему совершенно изменившейся после всех перипетий и отъезда Платона вместе с ее отцом в экспедицию. Больше не было жестокой сумасбродки. Такой одинокой и отчаявшейся она никогда не была.
Конечно, человек, который меньше знал Варю, непременно бы обманулся ее равнодушным и спокойным видом, да и Мишель не сразу понял, насколько Варе плохо. Только проехав половину обратного пути, он догадался, что, если он не вернется, то с Варей случится что-то страшное. Как он мог оставить девушку, когда ей нужна его помощь и поддержка!
Первые несколько месяцев брака Варя была то спокойной, тихой и умиротворенной, то, казалось, вернулась та юная чудачка, в которую и влюбился в свое время Мишель. Потом… потом тоже все было бы совсем неплохо, если б не Варина ревность. Может быть, еще из-за нее Варя так и не смогла сойтись с губернским обществом. Впрочем, это не самое страшное. Поначалу ревность Вари Мишелю даже льстила и служила доказательством силы ее чувств.
Обычный счастливый брак. Несмотря ни на что, счастливый! Что же изменилось сейчас? Опять Варя или он сам? Да, те черты, которые Варя унаследовала от Аглаи, опять проявились, но ведь никогда раньше Мишель не размышлял над этими чертами и не судил жену столь сурово. Напротив, всегда старался ее понять и простить. Что же изменилось?
На следующее утро Мишель встал с намерением все же заняться делами. Нельзя же вечно сидеть в квартире Платона и ждать у моря погоды. К тому же, Платона самого явно что-то беспокоило. Вот и опять ушел с утра куда-то. Четкого плана действий у Мишеля не было. Он уехал с намерением больше никогда не возвращаться, а о том, что будет с ним дальше, просто не задумывался.
В дороге намерение ослабело, а в столице тоска по Варе и детям чуть не заставила немедленно ехать назад. Однако эта ночь на многое заставила взглянуть по-другому. Нет, возвращаться он не будет. Пока не будет… а может быть, и совсем. Но уж точно, прежде всего, он должен сам для себя понять и осознать, что произошло с его жизнью и его браком. А тут еще это странное предложение, которое он получил месяц назад, даже не предложение, а…
Мишель решил побродить по городу и подумать, повспоминать. Так же точно он себя чувствовал после прощания с Ириной. Мишель усмехнулся, тогда он был гораздо моложе, и то, что позволительно юнцу… впрочем, и сейчас он не чувствовал себя слишком уж зрелым господином. «Это все Платон виноват, - сам никогда не повзрослеет, похоже, и я рядом с ним, вспоминая все наши приключения, снова становлюсь мальчишкой».

***

А тогда… тогда меланхолия и сентиментальность были в большой моде. Впрочем, сейчас, насколько Мишель знал, мода была та же. «Хорошо, что мне не придется больше писать чувствительные стишки в альбомы», - снова усмехнулся он своим мыслям.
Настоящее поэтическо-меланхолическое безумие овладело Мишелем, когда он приехал в Лугино. Он все время вспоминал последний разговор с Ириной, те немногие слова, что она сказала. Вроде бы ничего важного, а все же… Разговор получился сумбурным, но именно этот сумбур и был дорог Мишелю.
В соседнем имении, у Львовых, гостило тогда множество двоюродных и троюродных братцев и сестриц покойной ныне жены майора Львова. Того самого, с кем Мишелю пришлось драться. Маменька так радовалась, что у него будет компания на время отпуска, что у Мишеля никак не хватало духу отказаться от ежедневного посещения соседей. От общения с господами и дамами десяти-тринадцати лет голова шла кругом, но вот меланхолия (ах, а матушка так надеялась!) никак не желала проходить.
Среди гостей была одна прелестница постарше – ей только-только исполнилось пятнадцать. Для Ольги Львовы приглашали в гости еще и соседских барышень. Вот уж от чьей болтовни, писка, ленточек, шляпок и альбомов голова шла кругом. Мишель скорее был готов сутками напролет рассказывать мальчикам о кавалергардах и своем необыкновенно храбром друге Платоне Толстом (при этом стараясь держаться в рамках пристойности и все время помнить о возрасте слушателей), чем провести пять минут среди собрания уездных барышень.
Впрочем, они так искренне восхищались Мишелем (гвардии поручик, черные кудри, томный взгляд… et il est tris melancolique*), с таким невинно-кокетливым видом подносили свои альбомы, что, право, не оказать им внимание было невозможно. Мишель стал находить приятность в прогулках с барышнями, в чтении им стихов - и своих и чужих, в обсуждении «Бедной Лизы» господина Карамзина.
- Вы, правда, видели тот самый пруд? Неужели?!
- Счастливец! Вы, должно быть, плакали! Ах, как хорошо было бы поплакать там!
- Я бы не смогла, нет, нет и нет! Я бы в обморок упала, как только бы приблизилась к тому самому месту!
- Ты, Annet, и так все время падаешь в обмороки!
- Ах, у меня такая чувствительная натура…
Барышни могли болтать подобный вздор сутками напролет. Все эти Жужу, Мими, Аннет, Катишь, Натали совсем не привлекали Мишеля. Они все казались ему на одно лицо. Постепенно он стал выделять двух барышень – юную Ольгу Арцебашеву и Татьяну Благовещенскую – дочь местного батюшки отца Гервасия. Они, конечно, также были без ума от «Бедной Лизы» и романов Ричардсона, но, по крайней мере, прочли их сами, а не слышали пересказ с чужих слов.
У них, как и у остальных барышень, были альбомы и тетради с чувствительными стишками, но, в отличии от других, они умели слышать не только себя и интересовались не одними лишь нарядами.
Мишель не испытывал к этим девушкам ничего, кроме искреннего братского расположения и чуть снисходительного дружеского чувства, но все чаще и чаще старался проводить время с обеими барышнями, или с одной из них.
Остальные глупышки все чаще и чаще вызывали в нем чувство смутного раздражения. Но было в этом и хорошее: «искренняя» меланхолия прошла, уступив место меланхолии шутливой. Мишель теперь посмеивался про себя над тем, что совсем недавно казалось ему притягательным.
Ну, в самом деле! Как можно всерьез предаваться меланхолии, когда в сотый раз видишь в альбоме очередной барышни два дерева, сердце, пробитое стрелой, голубка, поникшую розу, и множество могильных камней, гробниц, сельских погостов и эпитафий! А эти надписи: «La morte est secourable et la morte est tranquille»,** «Есть что-то бесконечно обворожительное в улыбки меланхолии»… И так далее, и тому подобное! По-французски и по-русски – равно с ошибками. Да еще какими! Половина стихов авторов, известных всем, а вторая – авторов, известных только владелице альбома. Первые безбожно исковерканы, вторые просто невозможно читать. Ну, уж нет! Нужно держаться подальше и от альбомов, и от их хранительниц!
Нежная дружба с Татьяной и Ольгой, меж тем, становилась все более близкой. Мишель с удивлением обнаружил, что искренность, наивность и романтичность этих девушек отрадно действует на него – меняет в лучшую сторону. Раньше он и помыслить не мог о такой дружбе. Впрочем, была ли это только дружба, или нечто большее, выделял ли Мишель кого-то из них или нет, как к нему относились сами девушки - эти вопросы так и не были разрешены.
Однажды Мишель случайно услышал разговор между, кажется, Мими и Жужу, впрочем, может быть, то были Аннет и Кики? Неважно! Конечно, Мишель не стал бы слушать, но барышни говорили о нем. Они спорили о том, кого же Мишель соблазняет: Ольгу или Татьяну. Почему-то – и это больше всего взбесило Мишеля - они были полностью уверены, что он не сделает предложение ни при каких обстоятельствах. Ольга бедна, а Татьяна вообще - поповна!
Мишель было омерзительно слушать все это. В нем возникло стойкое отвращение к этим «сентиментальным» ломакам. А ведь такие есть не только в провинции. В столице их еще больше! Разве такими должны быть женщины?! Мишель уехал на следующий же день, прервав отпуск досрочно. Он не хотел более компрометировать своей дружбой двух юных девушек, и боялся, что при встрече с остальными барышнями не сможет сдержаться.
Вернувшись в Петербург, Мишель окунулся в светские развлечения. У него было еще несколько романов, которые легко начинались и легко заканчивались. Гораздо больше романов ему приписывали. Мишель стал считать, что любви, той, о которой все так много говорят и пишут, не существует, а если и существует, то он на нее не способен. Все чаще и чаще Платон Толстой слышал: «Я никогда не полюблю». Так было до появления в жизни Мишеля Вари, которая, казалось, воплотила в себе все черты, которые Мишель хотел бы видеть в своей избраннице. Казалось…

* Он такой меланхоличный.
** Смерть спасительна и смерть спокойна.

***

Варя, Варя, Варя! Что за наваждение! С тех самых пор, как Мишель увидел ее впервые, она не покидала его мыслей не на минуту. Правда, сначала он гнал от себя мысли о любви, и не сразу признался даже сам себе в этом чувстве. Таком сильном, и непохожем ни на какое другое.
То, что Мишель испытывал ранее к другим женщинам… нет, сейчас все острее и глубже. Почему так случилось? Почему именно Варя? Он не находил ответа на этот вопрос. Мишель снова стал писать стихи, хотя, поступив на службу, забросил было это занятие.
Забавно, что как раз незадолго до этого в полк поступил тот самый Денис Давыдов, который как-то раскритиковал первые неудачные стихотворные опыты Мишеля (а может, они были не такие уж плохие, Настеньке ведь нравились), и первым натолкнул его на мысль о гвардии. Между тем, сам-то Давыдов писал тогда отнюдь не шедевры! Встретились по-приятельски, но друзьями так и не стали.
Компания уже сложилась. Сначала дружили Мишель и Платон, потом как-то постепенно с ними стал проводить все больше времени Алешка Охотников, с ним Мишель мог говорить часами обо всем на свете, а потом Платон взял под свое покровительство юного Петю Черкасова. Впрочем, тот быстро освоился в столице и стал полноправным членом дружеского кружка.
Наверное, Мишель был счастлив в это время, до злополучного похода в немецкий трактир в компании великих князей, до Петропавловской крепости: верные друзья, назначение адъютантом великого князя Константина, легкие, ни к чему не обязывающие интрижки, лихие дуэли (та, из-за Ирины была не первой и, уж конечно, не последней). Что еще нужно для полноты бытия?
Счастлив? Может быть, а может быть, и нет. Чего-то все же не хватало.
Бесшабашный Платон завел бурный, путаный роман с известной всему Петербургу Ксаной Маковской. Алешка Охотников уже несколько лет любил цесаревну Елизавету. Издали, конечно, только издали. Даже Петр, мучаясь и страдая, все же любил и никак не мог забыть бывшую соседку по имению, которая вышла замуж за светского льва князя Монго-Столыпина.
Любовь была повсюду. И вот, как чистый огонек, сверкнула Варя Ланская. Она рассеяла мрак Петропавловской крепости. Мишель был покорен навсегда. Появление этого невинного и наивного существа показало, что еще не все потеряно. Мишель понял, что совсем не обязательно сводить счеты с жизнью, как собирался, если в ней существуют такие пленительные создания.
Свои стихи он не рисковал показывать никому, кроме как (по старой памяти) Денису Давыдову. Тот в ответ показывал свои. Сначала элегии, потом эпиграммы, а потом… Мишель услышал стихи, очень созвучные своим мыслям. Тем новым мыслям, которые появились в Петропавловской крепости, и были с ним так же неотлучно, как и мысли о Варе.
Этими мыслями Мишель не с кем не мог толком поделиться. Друзья его были заняты своими делами. Платон вообще не желал ничего знать: «Освободились мы из крепости, ну и довольно об этом!». Алексей ни за что бы не покинул службу, ведь тогда бы он лишился возможности лицезреть свою богиню. Петр… что ж, каждый идет своей дорогой. Вот и бились мысли, бились, и не было им выхода. И постепенно биение мыслей подчинялось ритму басни Давыдова «Голова и ноги»:

…Да, между нами ведь признаться,
Коль ты имеешь право управлять,
Так мы имеем право спотыкаться,
И можем иногда, споткнувшись – как же быть, -
Твое Величество об камень расшибить.

Эти же строчки пришли Мишелю на ум в монастыре тамплиеров. Да, а сейчас Давыдов, давным-давно вынужденный покинуть гвардию, подполковник, служит в Луцке при генерале Багратионе. Мишель переписывался с Давыдовым изредка. Может быть, стоит попроситься на службу под его начало? Видимо, придется. Иначе – нужно залезать в долги. Впрочем, долгов не избежать в любом случае. Имение сильно расстроено.

***

Мысли Мишеля пришли в совершеннейший разброд. В голове вертелись обрывки воспоминаний давних и совсем свежих; мысли о том, что делать, переживания, сомнения, но лейтмотивом звучало: «Варя, Варя, Варя!». Она не желала отпустить Мишеля на свободу. В глубине души Мишель не верил в то, что Варя способна на измену, но не ревновать не мог. Если это не измена, то что же? Какое иное объяснение можно найти ее поступкам?
Мишель почти забыл о ревности за годы брака. Варя так демонстрировала и ему и всем окружающим свою преданность, что усомниться в ней было невозможно. Ревновала теперь она. Ни одна женщина не могла приблизиться к Мишелю безнаказанно. После Аустерлицкого сражения, и рождения сына Лугины провели несколько месяцев в Петербурге и, конечно, участвовали в светской жизни.
Варины «подвиги» подзабылись, но не совсем. Как только она стала выезжать, так любопытство света проявилось очень явно. Конечно, более всего любопытство мучило женщин, особенно тех из них, с кем у Мишеля ранее были какие-то отношения. Каждый выезд превратился в пытку - прежде всего, для Вари. Ее ревность все время находила себе новую пищу. Мишелю, впрочем, тоже было неприятно. Особенно его мучили необоснованные упреки. Виноват он, что ли, что дам так заинтересовал его брак? Сам-то он про них и думать забыл!
Мишель с содроганием вспомнил один из первых их выездов в свет. Боже! Какого труда стоило убедить Варю, что ей нужен, нет, просто необходим еще один бальный туалет. Как минимум один! Еще до свадьбы Мишель позаботился о приданом для невесты. Не совсем обычно? Скорее даже, совсем необычно, но кто еще подумал бы о Вариных туалетах. Она сама? Смешно! Да и на какие деньги?
Тяжба из-за имения ее отца, которое успел проиграть господин Неврев, затухла сама собой, даже не начавшись толком – сначала Петр Ланской просто не хотел судиться, а потом и вовсе отправился путешествовать. Позже, уже когда Варя и Мишель были женаты, Невреву удалось вернуть имение (какими путями, он не распространялся). Ланскому сообщили об этом в письме, он обрадовался и тут же заказал оборудования и книг на сумму, в два раза превышающую годовой доход с поместья. Нет, нет, не думать, больше не думать о делах. Господи! Еще одно расстроенное имение на шее!
Так кто же позаботился бы о Варином приданом? Аглая? Конечно, нет. Тетушка? Ольга? Они были слишком поглощены своей тихой враждой и почти не обращали на Варю внимания. Если бы все дело зависело от них и от самой невесты, то Варя выходила бы замуж только с одним платьем – приснопамятным морковным безобразием. Честь и хвала ненавистному Моабад-хану за то, что эта гадость затерялась где-то в недрах его гарема.
Мишелю не раз хотелось спалить сей туалет, как лягушачью кожу, в печке, чтобы Варенька предстала перед ним прекрасной царевной из сказки, но как сказать барышне, что у нее безвкусное платье? Мишель был готов тысячу раз вызвать на дуэль самого отчаянного бретера, но так обидеть женщину… нет, это невозможно!
Впрочем, у Ольги удалось тихонько выпытать Варины размеры, и к свадьбе решительно все было готово. Мишель заказал весь гардероб у Обер-Шальме – не поскупился ни на какие расходы. Варя пришла в ужас. Сказать по правде, Мишель тоже пришел в ужас, когда увидел, в чем собралась венчаться его невеста.
Морковное платье возродилось из пепла, как птица Феникс. Конечно, это был не тот же самый наряд, но уж больно похож! Мишель на миг задохнулся от ужаса, но потом взял себя в руки и стойко перенес удар. В конце концов, он же не на платье женится, а на женщине. Любимой женщине! Любимой и любящей! И никакое морковное уродство этого не изменит.
А пришла Варя в ужас сразу по нескольким причинам – сначала от цены. Она догадывалась, сколько это все может стоить. А потом от непрактичности этих воздушных нарядов. Мишель, однако, проявил твердость. Уж очень ему хотелось видеть Варю красивой. И Варя уступила. Она вообще в медовый месяц была чудо как покладиста.
Впрочем, главная причина ее ужаса крылась не в платьях от одной из самых дорогих модисток, а в том, что Мишель заказал во французском магазине некие вещицы, столь интимные, что… Как можно такое носить?! Да и как он размер узнал? Сидит-то все, как влитое! Неужели Ольга…
Разумеется, Мишелю и в голову бы не пришло расспрашивать Ольгу о таких вещах. Размеры он угадал точно, поскольку не раз мечтал бессонными ночами о своей Вареньке. Он прекрасно представлял себе все ее изгибы. Нехорошо, конечно, думать так о невинной девушке, но тут уж Мишель ничего не мог с собой поделать. Четыре года он пристально разглядывал Варю в своих снах и мечтах. Представлял… Разве он мог бы ошибиться?
Варе пришлось смириться, хотя бы внешне. Молодой муж и слышать не желал о более дешевых и удобных нарядах. Так и повелось – когда Мишель дома, то Варя носит то, что он велит, Когда его дома нет – ходит, в чем хочет. После родов она чуть пополнела, да и мода за год далеко ушла. Надо было заказывать новые платья для выезда в свет. Вот тут-то Варя встала на дыбы. Нет, и все! В крайнем случае – одно! И вообще, еще те платья не сносились!
Ну, а как же можно ездить на приемы и балы все время в одном и том же платье? Или в какой-то узкой и вышедшей из моды тряпке? Мишель никак не мог допустить, чтобы его жена выглядела неподобающе. Вот и пришлось спорить. В итоге сошлись на компромиссе – заказали несколько платьев, но у той модистки, которую выбрала Варя. Видимо, выбрала за то, что вкус у этой модистки совпадал с ее собственным. Платья вышли не то чтобы совсем ужасными, но спокойно Мишель смотреть на них не мог.

***

Как назло, первым делом на балу к чете Лугиных подошла законодательница мод – Анастасия Марлинская. Настенька… Они с Мишелем расстались уже давно, но при случае вполне мило общались. Конечно, ей стало интересно увидеть жену Мишеля, да какую жену! Она, будучи еще девицей, заставляла говорить о себе весь свет, что же она выкинет замужем?
Мишель не обольщался – никакое самое наилучшее отношение к нему не заставит Настеньку признать черное белым, а безвкусный наряд – образчиком вкуса. А ведь от ее мнения так много зависит в свете! Что же делать? А если Настенька еще и поговорит с Варей хотя бы пять минут – беды не избежать. Варя такое может учудить!
Нет, решительно необходимо что-то предпринять! После первых слов приветствия и представления Мишель, не давая завязаться разговору, пригласил Настеньку на танец, оставив Варю стоять у стены. Это было невежливо, но необходимо. Глаза Настеньки сверкнули торжеством, потом заволоклись дымкой воспоминания. Варины глаза тоже сверкнули. Ожидалась гроза.
Ужасно! То, как Варвара Лугина разговаривала с графиней Марлинской, которую господин Лугин пригласил на танец, запомнил весь Петербург. Такого давно не видели и не слышали в светских гостиных, может быть, никогда. Впрочем, графиня не стала терпеть и, в свою очередь, весьма ядовито высмеяла туалет госпожи Лугиной. На сем чета Лугиных поспешила откланяться. Мишель был взбешен, причем непонятно, чьим поведением больше.
Настенька явно нарочно положила ему голову на плечо во время танца. Всего на мгновение, но все же! Так как фигуры полонеза не предполагали такой близости, маневр был замечен всеми, и конечно, в первую очередь Варей. Варя взбесилась, а Насте только того и было надо. Да, теперь ей многое позволено, не то, что в первый столичный сезон, когда они с Мишелем были так счастливы вместе. Теперь ее жест расценили как причуду светской женщины, и для нее он не имел никаких последствий. Не то что для Мишеля.
Настенька просто созорничала, она не хотела ни скандала, ни чего-то подобного. Может быть, чуть поддразнить такую странную жену Мишеля. Ах! Какие воспоминания! Несмотря на то, что расставание произошло целых… ну, не будем о годах… довольно давно, Мишель все еще иногда снился ей. Ах, эти сны! Право, он достоин лучшего! Хотя… может быть, это любовь? Только так можно объяснить его женитьбу на скандально известной девице, как говорят, еще и без приданого. Мишель всегда был таким романтичным…
Настенька совсем не предполагала, что последует за ее шалостью. Не предполагала, хотя и могла предвидеть, как опытная светская женщина и законодательница мод. Все, буквально все дамы, которые только знали Мишеля (а уж тем более те, которые знали близко) и были на тот момент в столице, поспешили лично познакомиться с Варей. Нельзя сказать, что их обращение было совсем неблагожелательным, но Варя никогда не умела разбираться в нюансах светских отношений.
В итоге выезд превращался в фарс. Стоило Мишелю поговорить с женщиной, а тем паче потанцевать, Варя заявляла, что у нее болит голова, и с бала приходилось уезжать. А в карете Мишель подвергался допросу с пристрастием: «Кто была эта дама, да как долго знакомы, да насколько близко? А если не близко, то почему она так на тебя смотрела?! А шептались вы о чем? Ах, не шептались?! Ты меня не любишь!».
Хорошо еще, Варя быстро сошлась с Ириной Ильинской. Мишель был так поражен встречей с ней, что вряд ли сумел бы вмешаться, если бы дамы не поладили. Мишель всегда старался защитить Варю, но, к сожалению, хоть язычки светских дам и ранят порой страшнее шпаги, парировать их выпады можно только словесно.
Варя искусством светской словесной дуэли владела слабо, а Мишель зачастую не мог вмешаться в разговор. Ирина стала для Вари настоящей подругой, впрочем, в благородстве этой женщины Мишель никогда не сомневался. Она так же, как и он, не могла оставить человека, любого, неважно, нравится он или нет, без защиты.
На балу у графа Апраксина вообще получилось очень неудобно. Там присутствовали Юлия и ее вновь обретенная кузина из Тифлиса княгиня Тамара. С княгиней и Мишель и Варя познакомились, когда возвращались из Персии, а сама Юлия, по прихоти судьбы, гораздо позже. Мишель был очень рад видеть Юлию, хоть и испытывал некоторую неловкость. Варя знала о той ночи, что Мишель и Юлия провели вместе. Перед свадьбой Мишель решил открыть невесте все. Казалось, она поняла…
Толстой, который тоже там присутствовал, пригласил Варю на танец. Мишель воспользовался этим, чтобы пригласить Юлию. Наверное, зря. Однако Мишель не хотел отказываться от такого шанса. Тем более, что император, которого ждали на этом балу, пока не появился. При Александре Мишель не стал бы приглашать Юлию – государь, хоть и ничего, по всей видимости, не знал о «ночи ошибок», но все же что-то подозревал, и подогревать его подозрения не стоило.
Варя не пошла танцевать с Толстым, и когда упоительный вальс закончился, по своему обыкновению, сослалась на головную боль. В карете она молчала. Мишель же не считал нужным оправдываться неизвестно в чем. Однако впервые он пожалел, что был так откровенен с женой на счет Юлии. Дома Варя так же молча подошла к гардеробу и вынула из него все платья. Внимательно рассмотрела их и сказала странно-напряженным тоном:
- Мишель, мне нужны новые туалеты! Эти не годятся!
Мишель удивился. Очень удивился. Ведь ни блестящая Настенька Марлинская, ни не менее блестящая Светлана Столыпина, которая, к тому же славилась своим едким язычком и любовью к интригам, ни Ольга Ламберт не смогли заставить Варю задуматься о нарядах, хотя и приложили к этому немалое старание. А тут один танец и такой эффект!
Впрочем, Вариного энтузиазма хватило ненадолго. Вскоре решили ехать в поместье, а там, на природе, бальные туалеты ни к чему! Варя была непреклонна. Мишель махнул рукой, однако проследил, чтобы среди удобных и практичных нарядов для деревни не затесалось ничего морковного.
Вот и день прошел. Опять в бесполезных воспоминаниях и раздумьях о Варе. Борис Фаддеевич не будет долго ждать. Необходимо дать ответ на днях, а Мишель не только не сел писать ответ, но даже не дал себе труда задуматься о том предложении, которое ему было сделано. Да и домой надо сообщить, где он находится. Положим, Мишель не желает иметь никакого отношения к Варе, но дети-то как же! Как они там…

***

- Мишель! Где ты был, друг? – Платон лежал на диване и курил трубку. - Садись!
- Гулял, Платон, думал.
- О чем? О жене, надеюсь?
- И о ней тоже, Платон. А ты чего такой грустный?
- А что ж, мне всегда веселым быть? Я, Мишель, тоже думал. Да-да! Платон Толстой тоже думать умеет!
- Я и не сомневался, Платоша!
- То-то же!
- А ты о чем думал?
- Я… веришь, нет - о дружбе между мужчиной и женщиной. О том, какими светлыми… Ну что ты, Мишель, смеешься! Обидно даже! Я что – чурка бесчувственная?! У Платона Толстого, может, в груди вулкан, или этот, как его, гейзер бурлит! Может, Платона Толстого на части чувства разные разрывают! Может…
- Я просто вспомнил, как ты мне доказывал, что такого явления, как дружба между мужчиной и женщиной не существует, только… э-э-э… более пылкие чувства. Долго доказывал, примеры приводил! И даже убедил меня, кажется, в этой глупости.
- Ну, - Платон засмеялся, - убедила тебя, насколько я знаю, одна наша общая знакомая, а не я.
- Кого ты имеешь в виду?
- Так ты что, не помнишь Светлану Столыпину? Не ты ли расписывал мне все прелести дружбы с умной женщиной? И понимает-то она все, и посмеяться с ней вместе можно и, главное, никаких романтических обязательств, следовательно, ни ревности, ни разрывов отношений. Можно общаться вечно!
- Да-да! Как же! – Мишель смутился.
- Ну, не так, что ли?
- Так-то оно так…
- А я тебе говорил, что она к тебе неравнодушна! Говорил? И вся эта история с дружбой ей нужна совсем для других целей!
- Ну, говорил, говорил…
- И оказался прав!
- Оказался, оказался. Но это вовсе не значит, что с женщиной нельзя дружить!
- Гм, помнится, Мишель, с мадам Юлией ты тоже дружил…
- Вот не надо, Платон, не начинай!
- Ой, Мишель, я как вспомню… Э, нет, дружище! Даже не ищи. Я велел Федьке спрятать подушки с диванов подальше, пока ты у меня живешь! Боюсь только, мерзавец их так припрячет, что потом сам отыскать не сможет. Видишь, на какие жертвы мне приходиться идти ради торжества правды?!
- До сих пор не понимаю, - обижено сказал Мишель, - зачем ты ввалился в комнату к мадам Юлии на рассвете, да еще и без стука?
- Тебя искал! Зачем же еще? – ухмыльнулся Платон
- Ну, если ты меня у нее в комнате искал, что странно, вообще-то говоря – я сам не знал, что там окажусь, то почему так удивился, когда все же нашел?
- Мишель, я просто искал тебя везде, где мог, я тогда совершенно не соображал, что делаю, поэтому просто открывал все двери подряд и, естественно, не стучал. Худо мне тогда, братец, было, и я знал, что только ты мне поможешь! А удивился, потому что не верил в вашу с мадам Юлией показную любовь. Не верил, хоть мне очень хотелось поверить!
- В любом случае, Платон, с Юлией все было совсем не так, как со Светланой Столыпиной!
- Да ладно, не горячись ты так! Подумаешь, обманула тебя женщина немного. Тебе же от этого только приятность получилась. Тем более, знал ты, с кем связываешься – с первой интриганкой Петербурга! Впрочем, интрига ведь не против тебя была, а, если мне память не изменяет, против Романа Евгеньевича и… э-э-э… с кем у тебя тогда амуры-то были? С Ольгой Ламберт?
- Я уже и не помню подробностей!
- А я прекрасно помню! Это было примерно тогда, когда я с Ксаной Маковской познакомился, - Платон мечтательно улыбнулся, - нет, все же пораньше! Да-да, тогда еще Монго-Столыпин не был женат на Ольге. И с Аглаей еще у него роман не начался… Между нами говоря, Мишель, тебе страшно повезло, что твоя теща из заграниц не спешила возвращаться! А то весело бы тебе было! Да и тесть такой, как у тебя… все же лучше, когда он бабочек ловит у черта на куличках – спокойнее как-то!
- Может, ты и прав, - усмехнулся Мишель, - только Варя очень страдала, когда Аглая не вернулась с вод. А потом ее и отец покинул. Плакала она даже из-за этого. По мне, пусть уж лучше такие родственники рядом живут, чем Варя страдать будет. А как она убивалась, когда сообщение о смерти матери пришло… Помнишь, Платон: «Я еду к матушке – единственному человеку, которого я люблю!»
- Помню, Мишель, помню! Не хочу о грустном, я и так сегодня полдня кис, пока тебя дожидался! Я лучше ту интригу вспомню! Монго-Столыпин стал ухаживать за Ольгой Ламберт, а Светлана Столыпина – жена троюродного брата Романа Евгеньевича - в это время увлеклась им, а Ольга завела роман с тобой!
- Платон! Как ты все это помнишь! Я, право, позабыл!
- Ну, как такое можно забыть, Мишель! Монго-Столыпин не обращал на Светлану внимания, и она решила отплатить Ольге, которую почла за виновницу. Она познакомилась с тобой, хм, подружилась, и своими «дружескими» советами помогла вашим с Ольгой отношениям рухнуть. И заняла ее место. А потом, когда вы с ней расстались, она все же сошлась с Романом Евгеньевичем!
- Платон, ну что ты такое говоришь! С Ольгой мы расстались не из-за Светланы Столыпиной, вовсе нет! И вообще, с ними обеими расставание произошло вполне благополучно и по обоюдному согласию.
- Да, а когда ты узнал о подоплеке вашего романа со Светланой, не ты ли кричал, что никакой любви на свете нет. И дружбы между мужчиной и женщиной тоже нет!
- Ну, кричал, не очень-то это все умно… И вообще, Платон, хватить! У меня от этой несуразной истории голова разболелась.
- Ты прав! Глупо это все, тем более, что ты Светлане очень нравился, а, ладно… ты, братец, не сердись, то, что ты сейчас творишь, тоже не больно-то умно и совсем на тебя не похоже!
- Ты о чем?
- Мишель, ты бы хоть письмо домой написал! Я-то ведь тоже не могу написать Варваре Петровне ничего, раз ты не пишешь, и не хочешь, чтобы она знала, где ты. А я ей обещался тебя сыскать и все в точности описать: где ты, с кем, здоров ли… А если что-то по хозяйству не так, или с детьми?

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24-09, 08:00 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
***

- Да, я как раз по дороге сюда думал об этом. Ты все верно говоришь, только мне до хозяйства дела нет! Я плохой хозяин, так пусть она сама управляется! Только вот дети… Как представлю, что я их больше не увижу… Нет! Такого быть не может! Лиза так меня целовала, так просила не уезжать. Кроха такая! Как чувствовала! «Папенька, останьтесь еще хоть на денек, или меня с собой возьмите!». У меня чуть сердце не разорвалось. А Алешка, бедняга, не знает уже, куда деваться. Нехорошо, когда дети ссоры родителей видят, а у нас последнее время… эх! Да что там говорить! Он теперь все в своей комнате сидит с нянюшкой. Она ему сказки рассказывает, которые еще мне рассказывала, а он все не рад. Раньше бегал, с Лизой играл, а теперь они оба как старички маленькие, из-за нас с Варварой. Вот и выходит – уехать от них невозможно, а не уехать нельзя. Ну не можем мы с Варей под одной крышей находиться! И с имением надо что-то решать, и с другими делами. Из-за них опять же! Был бы я один, разговору бы не было, а теперь надо думать, что я Алешке оставлю в наследство, что Лизе в приданое дам! Так что и с их матерью общаться придется. Да и как они без отца расти будут? Да, письмо надо написать. И дело с имением, как бы мне ни хотелось, я в руки Вари отдать не могу – снова накуролесит. Только вот возвратиться в поместье не могу. Как подумаю об этом – тошно становится.
- Мишель… вы с Варварой Петровной, ваши дети… вы моя семья. Мне очень больно, что у вас разлад. Прошу тебя – примирись с женой! Ради детей, ради долга, ради себя самого, в конце концов! Я же вижу, как ты мучаешься!
- Я знаю, Платон, что ты искренне переживаешь, но, боюсь, тут уже ничего не поделаешь. Варя сказала, что не хочет меня видеть больше, а я поклялся, что никогда не переступлю порог нашего дома.
- Глупости! Ты должен! Это твой долг перед семьей!
- Платон! Извини, но не тебе говорить о долге перед семьей! Почему твой сын живет в пансионе, а не с тобой? Ты бы его еще в корпус отдал, такого маленького!
- Я не хочу, чтобы он воспитывался в Польше! Ему там голову забивают неизвестно чем. Он мне знаешь, что заявил?! Что он польский шляхтич! Это мой сын-то! Граф Платон Толстой-младший! Русский дворянин и будущий русский офицер!
- Ну, разошелся! А почему…
- А потому! Это сейчас я в отпуску, и то дела появились, а так все дни на службе, да и разъезды частые в последнее время. Некогда мне с ним. А в пансионе он под присмотром. Там такая дисциплина… даже не отпустили его со мной побыть, мол, нельзя занятия прерывать – прямо, как Варвара Петровна рассуждают! Самый надежный пансион выбирал, по английской методе! Там дурь польскую быстро выведут! Скоро и в корпус можно будет… Знаешь, Мишель, я так по нему скучаю, не скучал раньше, а сейчас… а тут еще жизнь моя беспутная…
- Ох, Платон, Платон! Права Варя – жениться тебе надо! И дом семейный заводить. Ну куда это годится – ты моих детей и Петрушу с Аннушкой чаще видишь в пять раз, чем собственного сына! И сейчас городишь несусветное: отдал выводить польскую, как ты выражаешься, дурь английским снобам. Они такому Платошу научат – мало не покажется! В конце концов, отдал бы сына на воспитание нам с Варей, да и в Черкасово ему были бы рады.
- Да уж, - саркастически отозвался Платон, - Д’Арни, конечно, лучше справится с воспитанием моего сына, чем целый английский пансион! А уж чему он его научит!
- Он уже, кстати, давно не живет в Черкасово.
- Да знаю я! – фыркнул Платон, - но все равно близехонько. Петя с Аннушкой и Софи с ним больше времени проводят, чем с родителями!
- Ну, так чего же тебе опасаться? Петр брату доверяет, да и все остальные тоже. Иллюминатов больше нет…
- Сомневаюсь я в этом, Мишель, сомневаюсь, знаешь, мне… нет, после.
- Да что за странная манера все время недоговаривать! На тебя, Платон, это непохоже!
- Я, напротив, стремлюсь закончить тот разговор, который мы начали. В Черкасово совсем неплохо, я думал об этом в последнее время. А более того, я думал о том, как хорошо бы было забрать Платона из пансиона и воспитывать его в вашей с Варварой Петровной семье. Вы для меня всегда были образцом счастливого брака, сам знаешь. А что теперь? Где семья-то? Куда мальчишку везти прикажешь? Ты тут со мной дурака валяешь, а жена твоя там, в поместье, слезы льет.
- Не льет!
- А я тебе говорю, льет!
- Ты что, хочешь сказать, что знаешь мою жену лучше меня?
- Ну, я-то женился на ней первым!
- Платон, ты, ты… на что ты намекаешь?!
- Остынь, Мишель. Уж тебе ли не знать, что я ее и пальцем не тронул. Просто, как ваш друг, заметь, и твой друг, и ее, а более – ваш общий! Так вот, как друг я могу судить со стороны. Помнишь, когда вы из-за мадам Юлии поссорились – кто вас помирил? А? Платон Толстой вас помирил! Кстати, совершенно не понимаю, зачем ты жене о той ночи рассказал.
- Я не хотел, чтобы между нами непонимание было или какая-то нечестность.

***

Перед Мишелем внезапно развернулась во всех красках картина того давнего разговора. Он состоялся в парке на следующий день после того, как все, наконец, разрешилось, и Варя окончательно согласилась стать его женой. На свете не было человека счастливее Мишеля, но…
- Варенька, мне нужно вам что-то сказать…
- Важное? Наверное, еще раз о том, как сильно вы меня любите? Я готова слушать это часами! И сама готова кричать на весь белый свет о своей любви! Эге-гей, птицы! Я люблю Мишеля! Вот видите, я ничего не боюсь! Теперь птицы растрезвонят об этом по всему миру!
- Варенька, я очень-очень вас люблю и, конечно, ценю, что вы готовы сказать о своей любви ко мне птицам, - улыбнулся Мишель, - а людям? Людям вы готовы сказать о том, что чувствуете? Мне показалось, что вы были не очень уверены, когда мы сегодня говорили с Евдокией Дмитриевной о дне свадьбы, впрочем… простите, я не об этом сейчас. Я совсем о другом хотел…
- И ничего я не была не уверена! Как вы можете так говорить, - Варя досадливо топнула, - может быть, это вы не уверены? Ой! Мишель, простите, простите, простите! Хотите, я миллион раз попрошу у вас прощения? У вас сейчас такие глаза стали… не смотрите на меня так, я чувствую себя преступницей. Как я могла усомниться в наших чувствах! Простите?
- Что вы, Варенька, это я сейчас чувствую себя преступником. Дело вот в чем… я не хотел говорить, но потом понял, что если моя совесть не будет пред вами чиста до конца, то я не смогу на вас жениться.
- Не говорите так! Я не понимаю…
- Варенька, - Мишель решил сказать все побыстрее, - я изменил вам!
- К-к-когда? Как? Мы же только вчера решили пожениться! Мишель! Мишель, нет… нет, нет, скажите, что это шутка! Вы ведь шутите? Я вам не верю! – Варя, кажется, впервые в жизни была готова упасть в обморок.
- Это правда, - Мишель с трудом заставил себя смотреть Варе в глаза, - я изменил вам. Я не должен был, наверное, говорить об этом, но и промолчать не мог.
- Нет-нет, - Варя, похоже, сама до конца не понимала, что говорит, - вы правильно сделали, что решили рассказать, честность и полное доверие - основа брака! Но как, с кем?! Здесь ведь и дам нет, кроме меня, тетушки и Ольги… Ольга?! Вы… Да как вы могли, Мишель! А она?! Как она могла?!
- Господь с вами, Варенька! – Мишель едва успел оправиться от изумления, зато не успел увернуться от метко брошенной шишки. - Ну и странные же вы выводы делаете. Ай! Больно! Постойте же! Не убегайте! С чего вы взяли, что я об Ольге говорю?
- Но как же… исходя из логических выкладок… не с тетушкой же вы… да отпустите же меня!
- Варенька, нет, нет, не вырывайтесь! И кулачками не стучите мне по груди. Скажите лучше, вы любите меня?
- А вы?
- Варя, я люблю вас всем сердцем! И всегда буду любить!
- А тогда зачем изменяли? Или опять будете твердить про мужские потребности?
- Я такое говорил?!
- Ну не вы, какая разница! Все мужчины одинаковы.
- Вы, кажется, обещали мне вчера, что не будете меня сравнивать ни с кем из тех мужчин…
- Простите! Ой! Недаром я не хотела думать о любви. Я теперь не принадлежу себе! Вы мне изменили, и я же перед вами оправдываюсь! Как мило! И не надо меня целовать! Не смейте, Мишель! Мишель…
- Вы любите меня?
- А? Что?
- Вы меня любите?
- Мишель, так нечестно! Вы мне думать не даете! И сердиться тоже… ох…
- Вы меня любите?
- Да-а-а…
- Что?
- Я вас люблю! Довольны? Мишель! Вы же получили мое признание, зачем же опять… любимый…
- Дайте слово, что не отмените помолвку ни при каких обстоятельствах!
- Ну, уж нет! Я сначала должна узнать… даю слово! Даю! Что вы делаете?!
- То, что давно должен был сделать. По крайней мере, нужно было с вас взять слово прежде, чем я начал этот разговор!
- Нет, я не о том! Ваша рука…
- Ой, - Мишель покраснел, - я нечаянно, Варенька, я вас так люблю…
- И я вас… Вы тоже дайте слово, что не отмените помолвку ни при каких обстоятельствах! И мы поженимся в назначенный день и час!
- Слово чести! Варенька, разве я могу от вас отказаться?
- Мишель, не начинайте снова, да оставьте же мои губы в покое! Я сама вас поцелую! Довольны? Нет, нет, погодите, лучше уж покончим сразу с этим неприятным разговором про измену.
- Я глупо сделал, что решил вам рассказать.
- Нет, не глупо, продолжайте же!
- После…
- Вы боитесь?
- Да.
- Не бойтесь! Это вы про тех женщин из гарема? Я тогда еще обо всем догадалась! И простила! И все! И не надо об этом больше вспоминать!
- Вы правы, - Мишель решил закончить разговор на этом.
- Мишель, нет, посмотрите-ка на меня. Вы что-то недоговариваете! Было еще что-то? Та девушка в Литве, не так ли?
- Нет, Варя, эта девушка всего лишь заперла нас с Толстым в бане! Ничего такого там не было.
- Хорошо! Тогда кто же?
- Мадам Юлия.
- Что?! Нет, я видела, конечно, тогда, в Персии, что между вами что-то есть, все эти взгляды, прикосновения… но я не думала, что… это вы из-за нее тогда отказались на мне жениться? Вы любили ее… может, и сейчас еще любите? А на мне женитесь просто из жалости? Мол, брошена всеми, и отцом, и матерью, и женихом, воспитывает брата с сестрой… Я в вашей жалости не нуждаюсь! И отпустите меня! Зачем вы все время меня обнимаете!
- Никогда так не говорите! Я женюсь на вас потому, что люблю! Не хотите, чтобы я вас обнимал? Что ж! Вы абсолютно свободны!
- Мишель, Мишель, ну не надо так, ну обнимите меня. Ох, что я говорю!
- Варенька, Варенька…
- Это я только потому попросила, что мне холодно стоять на ветру, а вы меня закрываете… нет, нехорошо врать! Потому, что я люблю вас!
- Варенька…
- Мишель, мне кажется, что вы не зря рассказали мне о ней. Это ведь было не то же… ну, что с теми женщинами… это было что-то серьезное? Говорите, я не буду перебивать.
- Понимаете, когда я понял, что люблю вас…
- А когда это случилось? Ой! Простите!
- Я полюбил вас в первую же встречу, но понял о своей любви гораздо позже, когда мы стали женихом и невестой.
- Совсем как я! Только я как поняла это, так и попыталась тут же забыть, - Варя погрустнела, - из-за этого я причинила всем столько страданий! Мы могли быть счастливы вместе уже несколько лет…
- Главное, что мы сейчас вместе, несмотря ни на что! А все остальное следует просто забыть – не было этого, и все! Я, когда понял, что люблю вас, и когда вы стали моей невестой, дал себе клятву всегда, до самой смерти, любить вас, защищать от всех невзгод и хранить вам верность. Я надеялся, что со временем наша фиктивная помолвка станет настоящей, да мы ведь почти поженились тогда.
- Мишель, я была такой глупой!
- Ну что вы…
- Нет, нет, если бы я тогда не согласилась стать фрейлиной и назначила день свадьбы! И вы держали слово, даже когда вынуждены были покинуть страну? Опять я виновата… кругом моя вина!
- Не вините себя. Да, я держал слово. Ведь в клятве сказано: до самой смерти. Я был жив, моя любовь тоже, следовательно…
- Мишель, вы такой необыкновенный!
- Нет, я обыкновенный человек. Варя… те женщины из гарема... я понимаю, как это звучит, но… это была вынужденная мера. Так вышло. И это ничего не значит.
- Я понимаю… это никак не повлияло на суть вашей клятвы. А мадам Юлия…
- Это случилось в ту ночь, когда вас с Толстым обвенчали.
- Не напоминайте мне об этом!
- Я был вне себя, мадам Юлия тоже… ей доставили плохое известие. Это тоже вышло случайно и не имело продолжения, но…
- Вы влюбились в нее?
- Нет, я люблю только вас. Тогда я понял: несмотря на то, что вы замужем, я все равно люблю вас, и буду любить вечно.
- Я недостойна такой любви!
- Вы достойны всего самого лучшего!
- Договаривайте же, Мишель.
- Просто мадам Юлия дорога мне как друг. Все уже забыто, но тогда я действительно испытал некие чувства… Это никак не повлияло на мою любовь к вам… Может быть, эта история помогла мне понять, насколько она сильна - моя любовь к вам.
- Мишель, я в ту ночь обвенчалась… для вас все равно, что умерла… я понимаю… Давайте оставим этот разговор.
- Давайте! – Мишель испытал неслыханное облегчение.
- Только одно… она любит вас?
- Нет, что вы! У нее есть возлюбленный. Надеюсь, она счастлива с ним!
- Я тоже на это надеюсь, - голос Вари странно зазвенел.

***

- Знаешь, Платон… я не мог поступить иначе, мне казалось нечестным начинать семейную жизнь со лжи… хотя я потом не раз корил себя, что признался.
- Так вот почему жена тебя так ревновала! И сейчас тоже ревнует?
- Сейчас я не знаю, что она делает!
- Ну вот, опять! Я, Мишель, подумывал о браке. Да… и Платоша с нами, и дом семейный. Прислушался, можно сказать, к советам… ан не вышло ничего!
- Ты хотел жениться? И молчал до сих пор?! На ком?
- Ты ее знаешь – Ксана Маковская!
- Последнее, что я слышал об этой женщине - она собралась в монастырь. Она не приняла постриг?
- Нет. Впрочем, не хочу говорить. Не сейчас. После.
- Все после и после! Платон, да что с тобой, в конце концов! Скажи, ты мне друг?
- Друг.
- Тогда почему не хочешь рассказать о том, что тебя беспокоит? Ты мне не доверяешь?
- Мишель, я доверяю тебе, как самому себе. Я все тебе расскажу, но после. Я даже хотел тебя попросить помочь мне, только сначала собирался убедиться… а, черт! Какая разница. Есть у меня подозрение, что кто-то мутит воду среди молодых офицеров. Наш полк, Семеновский, Преображенский… в основном, Семеновский. Пришли туда молодые ребята после Московского университета, порядки новые завели, все-то у них теперь по-другому. Обеды общие, то да се… а за обедом и беседы…
- Платон! Ты что, подозреваешь их в неблагонадежности?! Не знал, что тебя это интересует! В конце концов, этим совсем другие люди должны заниматься.
- Мишель, меня другое беспокоит. Иллюминатами попахивает там, или кем-то, кто на них ужасно похож. Рассказали мне об этом по дружбе, да и не то чтобы рассказали… случайно в беседе то одно, то другое всплывет. Не хочу никому ничего говорить, пока не выясню, что да как, лично. Сначала, правда, решил с Петром посоветоваться, но так и не собрался – может, там ничего дурного и нет, а если Тайная канцелярия начнет копать, то неприятностей не оберешься. А с другой стороны, наш незабвенный Иван Черкасов - маркиз Д’Арни – брат он все же Петру! И так неудобно и эдак…
- А от меня ты чего хочешь?
- Закис ты, Мишель, без дела! Тебе бы с молодежью нынешней ученой пообщаться… Я всегда говорил, что излишняя ученость офицеру только мешает! Вот они, гвардейцы-то университетские! Пообщаешься, посмотришь… ты лицо частное, никому ничего докладывать не обязан… коли просто беседуют и глупости болтают от великого ума, так мы их в покое и оставим. Нет, можно, конечно, посоветовать, но они же слушать все равно не будут. А если там иллюминаты руку приложили, тогда мы иллюминатами-то и займемся. Ну, Мишель, кому, как не тебе, иллюминатов распознавать! – Платон бурно жестикулировал и под конец даже вскочил с дивана.
- С одной стороны, Платон, не хотелось бы, чтобы иллюминаты опять начали сети свои плести, если это так, то надо бить тревогу. А с другой – больно это на шпионство смахивает!
- Ну что ты! Можешь даже мне ничего не говорить из того, что узнаешь, просто посмотри и подумай – есть из-за чего панику поднимать или нет?
- Я как-то в последнее время стал доверять Ивану Черкасову. Дети с ним ладят отлично… - задумчиво протянул Мишель.
- Он сам может не знать, что происходит! Но если он причастен…
- Погоди. Надо сначала выяснить, есть ли… как это? А! Состав преступления, а так обвинять человека нечего!
- Вот я и прошу тебя проверить! Просто проверить! Узнать, как частное лицо, что происходит! И все!
- Хорошо, Платон. Я согласен, но если мне что-то не понравится…
- Мишель, все, как ты сам решишь! Я тебя познакомлю кое с кем, а дальше смотри сам, - Толстой удовлетворенно потер руки.
- Когда?
- На днях. Все, Мишель, после о делах договорим.
- Тогда о чем же?
- Ты не увиливай! Письма писать домой будешь? А то, если ты промедлишь еще день, то Варвара Петровна так обидится, что даже сам Платон Толстой не сможет вас помирить.

***

- Не верю, - улыбнулся Мишель, - ты, Платоша, всегда нас помирить сможешь, однако в этот раз я сам не хочу примирения! Вот если она попросит прощения за свое поведение невообразимое, то я еще подумаю.
- Мишель, у меня такое чувство, что мы о разных женщинах сейчас говорим. Ты, случаем, не женился ли еще на ком? Чтоб Варвара Петровна первая просила прощения?! Да скорее небо на землю упадет, или моя Венера снова жеребенком станет!
- Не преувеличивай, Платон, она просила у меня прощения, и не раз…
- Ага, после того, как ты сто раз попросил ее о том же! Я Варвару Петровну бесконечно уважаю, но… В конце концов, Мишель! Ты же мужчина! Ну уступи ты ей, даже если она кругом виновата! Тогда, помнишь, из-за мадам Юлии размолвка у вас вышла, так ты же извинялся, хотя и не был виноват ничуть?
- Тогда - это было тогда! Надоело мне терпеть и просить прощения за то, чего я даже в мыслях не держал!
Мишель вспомнил ту глупую ссору. Как назло, через четыре дня после бала у графа Апраксина произошла новая встреча с Юлией. Она ехала в экипаже по Невскому проспекту как раз в то время, когда Варе вздумалось, впервые за все время, проведенное в Петербурге, там прогуляться. Конечно, верхом неучтивости со стороны Юлии было бы не пригласить Лугиных прокатиться вместе с ней.
Мишель хотел было вежливо отказаться, но… Что же заставило Варю согласиться на приглашение? Прогулка вышла тягостная для всех. Юлия старалась поддерживать разговор, а Варя в ответ цедила слова сквозь зубы. Мишель не знал, куда деться от двух пар обиженных женских глаз. Зачем? Зачем Варя приняла приглашение? Непонятно.
- Я знаю, вы любите ее! – так начала Варя разговор, когда супруги остались одни.
- Вы о чем? – Мишель был очень холоден.
- Вот! После того, как вы ее увидели сегодня, вы уже холодно говорите со мной! На вы!
- Вы первая начали разговор в таком тоне!
- Вы меня не любите, как же я должна с вами говорить?!
- Да с чего вы взяли это! Я люблю только вас! Кроме вас, для меня никого не существует. Вы - единственная!
- Нет, я видела, как вы смотрели друг на друга в экипаже. Я все видела!
- Меня всю дорогу мучил вопрос – зачем надо было давать согласие на прогулку, если вам так неприятна Юлия?
- А с чего вы взяли, что она мне неприятна?
- Вы так неучтиво с ней разговаривали, что…
- Вздор! Вы специально говорите это, чтобы разозлить меня.
Ужасная была сцена, и главное, глупая. Толстому удалось примирить Мишеля и Варю только через три дня. Это была первая крупная размолвка за все время их брака. Что Толстой сказал Варе, Мишель никогда не спрашивал. Ему было вполне достаточно того, что Варя настояла на извинениях с его стороны.
Глупо! Глупо и еще раз глупо! Ну, нет! Теперь он не будет извиняться. Тогда же ему очень хотелось закончить ссору, да и спать в кабинете было неудобно. Все три ночи Мишель ворочался и вспоминал те нелегкие времена, когда не мог уснуть из-за нескромных мыслей о Варе. Вот и сейчас эти мысли вновь посетили его.
Видно, Варя тоже соскучилась, поскольку ночь, последовавшая за примирением, была прекрасна. У Мишеля даже закралась крамольная мысль, что неплохо было бы изредка ссориться и впредь.
- Мишель, Мишель, ты спишь?
- М-м-м?
- Мишель…
- Варенька? Что такое? Уже пора просыпаться? Можно, я еще часок...
- Ну, мог бы и проснуться…
- М-м-м?
- Мишель… ну погоди же!
- Варя?! Варенька, милая…
- Ну, уж нет! Пока вы соизволили проснуться, я уже спать захотела!
- А что, мы опять на вы? Варенька… я тебя люблю.
- Ты, кажется, спать хотел? Вот и спи!
- Так я уж не хочу! Я уже проснулся… совсем проснулся!
- Вот так всегда! Даже поспать не даст! Мишель… ох!…

***

Письмо к Варе вышло очень холодным и официальным – именно таким, как Мишель и хотел. Под воздействием воспоминаний о сладостных минутах супружеской жизни письмо стало приобретать слишком интимный характер, но Мишель сурово вымарал предательские строки. Эх, если бы можно было так же легко избавится от мыслей, которые мешают спать, есть, да просто - мешают!
Как там дети? Не кашляет ли опять Алеша? Слаб здоровьем сын, слаб… Доктора ничего путного не советуют, кроме как отвезти мальчика на заграничные воды. И не меньше, чем на год. Но как же везти? Без матери его не отпустишь, с чужими-то! Да и Варя не согласится никогда. Тогда малышка Лиза остается с отцом, но без maman. Тоже нехорошо. Ехать Варе с обоими детьми? Вчетвером же ехать нельзя. Слишком дорого выйдет. Вот и получалось, что Мишелю придется остаться дома в одиночестве.
Как боялся он этой предполагаемой разлуки с семьей. А нынче уехал сам. И никакой поездки на воды не будет! Вот к чему приводит легкомыслие и излишняя доверчивость. Почему он позволил Варе вести дела?! Почему не проследил?! Преступная небрежность. Что теперь делать с Алешкой? Варя, правда, говорила о какой-то новейшей системе закаливания, но что выйдет из этого, неясно. Да и вообще - Варины эксперименты! Уже известно, чем они кончаются.
Нельзя, нельзя было оставлять детей с Варей. Она в таком состоянии, что… Нет, Варя прекрасная, нежная и заботливая мать, она никогда не причинит детям вреда намеренно, но добрые ее побуждения бывают порой разрушительнее иного урагана. Вот и неизвестно, чем кончится закаливание Алешки. Вообще-то, дело хорошее, но не переусердствовала бы Варя, как обычно! Гм, но забирать детей от матери? Невозможно это.
Мишель вспомнил, как впервые взял на руки сына. Он тогда очень испугался, хоть и был опыт, но… Когда рожала Ольга, а роды были тяжелые, Мишель даже помогал повитухе – на доктора тогда денег не достало, да и не было его поблизости. Тогда тоже было страшно и за Ольгу и за это крошечное кричащее создание.
Красное, сморщенное – ужас! Мишель испугался, что ребенок неполноценен. Как Ольга воспримет это, когда проснется после отвара, что дала ей повитуха?! Она и так натерпелась! Ой, а если… страшно подумать… если Ольга не оправится от этих ужасных родов? Как же он один с ребенком, да еще с таким?! Ребенок же крошечный! Повитуха посмотрела, как Мишель неловко держит малютку, стараясь не прикасаться к ней, и сказала:
- Пан, ты не бойся, красавицей дочка твоя будет!
- Не моя это дочка! Ольга сестра мне.
- Да уж вижу, какая она тебе сестрица, - подмигнула повитуха.
- Сестра, - упрямо повторил Мишель.
- Ну ладно, сестра, так сестра! Значит, племянница твоя красавицей будет.
- Да? – Мишель сильно в этом сомневался.
- Точно!
- Не похоже…
- Сам увидишь! И с сестрицей твоей все будет в порядке.
Аннушка действительно оказалась красавицей. Мишель очень к ней привязался и постепенно научился брать на руки без страха случайно раздавить или уронить. У Вари роды были относительно легкие. Только долгие – почти сутки. Мишель пригласил самого лучшего врача, которого только нашел. Конечно, к жене его не пустили, Мишелю оставалось ходить кругами по комнате.
Он смертельно боялся, и даже временами начинал ненавидеть то существо, которое своим появлением на свет причиняет Варе такие страдания. Но когда сын очутился у него на руках… Мишель почувствовал что-то, что не описать словами. Гордость, страх, нежность смешивались и переплетались. Эти чувства отныне всегда были с Мишелем. Он назвал сына Алексеем в честь отца и в честь Алешки Охотникова – своего близкого друга.
Мишелю очень хотелось, чтобы у сына появились такие же верные друзья, как у него самого. Конечно, чтобы дружба сложилась, нужно, в первую очередь, общаться с другими людьми. К сожалению, среди близких соседей было мало детей, да и те неподходящего возраста. Вот и играл Алеша только со своей маленькой сестренкой.
Вообще, он рос послушным и тихим, рано научился читать, и все чаще предпочитал чтение любым развлечениям. А Варя это только поддерживала! Нет, нет и нет! Ее методы воспитания к добру не приведут! Необходимо написать Варе, чтобы она не нагружала Алешку уроками. И написать построже! Впрочем, Варя вряд ли послушается.
Варя… Варенька, нет, это невозможно! Облиться, что ли, холодной водой? Мишель вздохнул и запечатал письмо. Никаких эмоций. Холодно и бесстрастно. Все верно. Только так. Знал бы кто, сколько трудов ему это стоило! Глядишь, через несколько лет можно будет и увидеться. Если он раньше не сойдет с ума от смеси любви, ненависти, обиды и еще неизвестно чего.
Дело, дело! Прежде всего, дело. Завтра Платон обещал познакомить кое с кем из тех молодых офицеров. Право, лучше воевать с иллюминатами, чем сгорать от вожделения к собственной жене, которую сам же и бросил, а еще при этом страстно желая придушить ее.

***

На святках молодые офицеры, коих представил Платон, предпочитали веселиться, а не обсуждать судьбы государства, поэтому Мишель, который только начал входить в их компанию, узнал мало. Если не считать, конечно, важными сведениями то, какой сорт шампанского предпочитает нынешняя молодежь, да у чьей тетушки веселей вечера, да у кого кузины симпатичнее.
Мишель чувствовал себя в их компании немного неуместно, однако через некоторое время неловкость сгладилась. Приятно после стольких лет, проведенных в деревне, вернутся к светской жизни, к общению с умными, мыслящими людьми. Говорить обо всем на свете, а не только о хозяйстве или починке приходской церкви. Мишель порадовался, что никогда не экономил на книгах и журналах, выписывая в Лугино все новинки, как русские, так и зарубежные.
Светские визиты позволили возобновить некоторые полезные знакомства. Платон отговаривал Мишеля от поступления на службу, пока не прояснится это дело с иллюминатами, да и сам Мишель все еще раздумывал над тем, куда бы приложить свои силы. Возобновленные знакомства позволили надеяться на хорошее место по статской части. Впрочем, Мишель мог бы хоть нынче же поговорить с Петром и получить неплохую должность. Петр не раз приглашал, вроде бы в шутку, но… Однако, служить по его ведомству…
Даже то, чем пришлось заниматься по просьбе Платона («Для их же блага, пойми!») претило Мишелю, а уж постоянная работа на этом поприще - нет, увольте! Да и вообще, Мишель старался пореже навещать Петра и Ольгу, потому что не хотел обсуждать с ними свои семейные неприятности. С Платоном оно как-то сподручнее.
Черкасовы знали только, что Мишель приехал в столицу по делам, и все. Впрочем, Варя наверняка успела написать Ольге обо всем, что произошло. Хотя, может быть, она думает, что Мишель вскоре вернется? Если так, то напрасно! В любом случае, должен был состояться крупный разговор, если не с Петром, то уж с Ольгой точно. Мишель обрадовался, когда узнал, что Черкасовы уезжают в поместье, хорошо бы еще Платон и маленький Платоша поехали с ними!
Однако Платон, который мрачнел с каждым днем, от поездки отказался под какими-то совершенно пустыми предлогами. А Платоша никак не хотел расставаться с батюшкой во время таких коротких зимних вакаций, даже плакал, не желая уезжать от него. Рождество вышло мрачноватым. Встречали его в доме графа Чебышева, давнего друга и какого-то очередного троюродного дядюшки Толстого. Дом семейный, праздник устраивался и для детей и для взрослых. Музыка, танцы, веселье…
На деле же вышло совсем не то. Платоша дичился других детей, видно, совсем завоспитывали его англичане. Когда стали раздавать пряники и конфеты с елки, он подошел последним. А потом долго плакал в уголке за портьерой, так как какой-то шутник постарше выхватил у него крендель с розовой глазурью и надкусил его, а золотые орехи просто отнял. Дамы, присматривающие за детьми, поначалу ничего не заметили и только потом подняли совершенно ненужный крик.
Задиру так и не нашли, потому что Платоша наотрез отказался опознать обидчика. Он просто стоял с опущенной головой и молча плакал. Старший Толстой, который успел довольно много выпить, тоже не смог успокоить сына. Пришлось уезжать. В карете Платон возмущался:
- Нет, ты только взгляни, Мишель! И это мой сын! Будущий офицер! Эдак у тебя в бою оружие отнимут, а ты только слезы глотать будешь! Почему ты не стукнул этого гадкого мальчишку? А? Отвечай! Я за что деньги плачу?! Тебя же учат боксу в твоем пансионе? Или ты на занятиях тоже ревешь? Девчонка! Да прекратишь ли ты плакать?! Я на тебя смотреть не могу!
Платоша ничего не отвечал. У Мишеля сжалось сердце. Неужели Платон не видит и не понимает, как сейчас плохо его сыну. Сыну, который так на него похож, только волосы гораздо светлее и взгляд беззащитнее.
- Оставь его, Платон, Рождество все же, праздник, - Мишель обнял мальчика. Тот прижался к нему и затих.
- Вот-вот, так неженки и вырастают! – сказал в сердцах Платон, потом махнул рукой и замолчал.
- Знаешь, Мишель, - заговорил он гораздо позже, уже когда Платоша спал в своей комнате, - у меня чуть сердце не разорвалось, когда он плакал! Я не знал, что делать…
- И поэтому стал на него кричать?
- А почему он такой?! Мой сын трус и плакса! Немыслимо! Твой Алешка, хоть все время с книжками, а никого и ничего не боится - ни взрослых, ни детей, и отпор дать сумеет. Тихий-тихий, а на шалости и выдумки горазд.
- С чего это ты так решил, про Алешку-то? - удивился Мишель.
Платон же только усмехнулся и продолжил ругать своего сына.
- А это-то мой что? Квашня какая-то! Девчонка!
- Ты его не любишь?
- Люблю… очень… я даже не знал, что можно так любить…
- А почему не показываешь этого?
- Что ты предлагаешь? Он трусит и плачет, а я его обнимать должен и нежничать? Так, что ли? Отец должен быть строгим!
- Ох, Платон, твой сын прекрасный мальчик, а ведет себя так потому, что не видит твоей любви! Жениться тебе надо. Маменька Платоше нужна, чтобы любила его и ласкала, коли ты не делаешь этого.
- Жениться, жениться! На ком?! - Толстой помолчал, - а ты Алешку ласкаешь?
- Да. Я тоже думал, что отец строгим и суровым должен быть, но не выходит у меня строгость.
- Так письмо ответное и не получил?
- Нет… Я с письмом своим еще и подарки детям к Рождеству отправил, надеюсь, получили все в исправности.
- Злится, значит, на тебя Варвара Петровна.
- Ну и пусть! Жалко только, что в такой праздник я не рядом с детьми…

***

Кончились святки. Платоша вернулся в пансион (на прощание Мишель сводил его в лучшую кондитерскую), а Платон на службу. Приехали из поместья Ольга с Петром и детьми. Привез в столицу свое семейство маркиз Д’Арни, или - Иван Иванович Черкасов? Или вовсе – Дарнюша, как ласково называет его господин Неврев? Приезд маркиза можно было счесть дурным знаком.
Мишель не винил Платона в подозрительности. Сам он тоже никак не мог забыть того страшного и сильного противника, каким для них был маркиз. Все покушения, которые он устраивал, все несчастья и неприятности, с ним связанные. Да, надо сказать, новоявленный Иван Черкасов сам не очень-то охотно шел на сближение с Мишелем и Платоном – ему тоже, видимо, было что вспомнить.
Несколько отпустила Мишеля настороженность в отношении брата Петра после того, как подглядел он преумилительную картинку: бежит господин иллюминат по снегу и везет за собой двое санок, а на них Петя с Аннушкой важно восседают. А потом санки остановились, дети игривыми медвежатами выкарабкались из них и повисли на Иване. Он же то ли и вправду не удержался, то ли пошутил – свалился вместе с детьми в огромный сугроб. Визг! Смех! Возня!
Можно легко обмануть мужчин, можно и женщин, которые любят хвалиться своим шестым чувством, даже дети, которые постарше, часто обманываются, но вот такие чистые младенческие души ни за что не потянутся к совсем уж плохому, холодному, жестокому человеку. Чем больше наблюдал Мишель за маркизом в домашней обстановке, тем больше начинал проникаться к нему доверием.
Да тут еще и Варя. Она сразу взяла новоявленного родственника, который ей, если здраво рассудить, совсем чужим приходится, под свое покровительство. Ольга впоследствии со смехом рассказала Мишелю, как Варя водила Ивана чуть ли не за ручку по всем уголкам Черкасово и рассказывала о том счастливом времени, когда Петр, Ольга и сама Варя были еще детьми. Иван слушал, не перебивая, а когда Варя умолкала, начинал расспрашивать о самых, казалось бы, пустяках, как играли, да во что, да кто вышел победителем.
- Знаешь, Мишель, казалось, она сама переносится в это время. Ну, ее-то понять можно – натерпелась, бедняжка, в Персии, приехала, а тут дела совсем плохи, как-то надо было отвлечься, но он! Неужто ему было не скучно слушать, как Петр утопил в огромной луже свой сапожек и как, пытаясь его достать, мы все перепачкались?!
После рассказов Ольги Мишель не удивлялся, что Варя отзывалась об Иване только хорошо и стремилась поддерживать с ним отношения. Конечно же, она захотела непременно присутствовать на свадьбе Ивана и Елизаветы Шардынской, которую вместе устроили Евдокия Дмитриевна Черкасова и Зулейха.
Было очень забавно наблюдать двух этих женщин рядом, и постоянно напряженные лица их сыновей – как бы чего не вышло. Какими путями Зулейха попала в Россию, Мишель не спрашивал. Он знал только, что ее приезду предшествовала долгая переписка (в ней участвовала и мать Петра), в ходе которой окончательно было решено всеми заинтересованными сторонами, что Иван останется в России, в Черкасово, а не в Персии, как он первоначально предполагал. На этом варианте настаивала и сама Зулейха.
Мишель, несмотря на свое недоверчивое отношение к маркизу, был за такое решение. Как бы там ни было, хорошо, когда семья вместе, а в Персии человеку европейского воспитания будет очень тяжело. Однако приезд в Черкасово Зулейхи казался Мишелю чистой воды авантюрой. Интересно, как дамы, которые, собственно, это все и затеяли, сумели убедить в разумности такого шага сыновей?
Самой встречи двух женщин Мишель не видел, он в это время был в Петербурге, но по рассказам все той же Ольги знал, что встреча была очень трогательной, хотя настороженность присутствовала. В том же, что мать Ивана Черкасова в европейском платье затмевала красотой многих светских дам, Мишель убедился сам на свадьбе.
Оказалось, две дамы договорились встретиться с тем, чтобы женить Ивана. Евдокия Дмитриевна составила списочек подходящих девиц, причем привлекла к этому делу всех знакомых. Позже вместе с Зулейхой они посмотрели на всех претенденток и выбрали одну.
Поговорили с ее опекуном (девица оказалась сиротой), подготовили все, что надо к венчанию, и написали Варе и Мишелю в столицу о свадьбе, как о деле решенном. Иван же до последнего был в неведении, дабы не отговорился делами и не сбежал. Петр рассказывал друзьям впоследствии, что такого выражения лица, как у братца, когда ему сообщили, что через неделю у него свадьба, он не видел никогда и нигде. И не желает видеть.
Ивану в два голоса объяснили, что девица настоящее сокровище: красива (светлые волосы и синие очи), очень молода (только-только шестнадцать исполнилось), полная сирота с огромным приданым, а двоюродный дядюшка, который ее опекает, готов сплавить эту обузу (завещание составлено так, что ничем не поживишься) кому угодно и прямо сейчас.
Он не будет доискиваться, какого точно происхождения жених, и копаться в родословных. Такое счастье бывает только раз в жизни, и вообще, сватовство никто не перебил только по расторопности Евдокии Дмитриевны. И если ты сейчас же не поблагодаришь ее, а также свою матушку, которая просто великолепно исполнила роль маркизы Д’Арни, то…
Совершенно замороченный Иван принялся благодарить, потом дико глянул на всех присутствующих, махнул рукой и куда-то побежал. А вслед ему неслось:
- И имей в виду, что свадьба через неделю! Мы все приготовили и слово дали за тебя! Только посмей сбежать! Ты же не станешь подводить нас?
В назначенный день Иван был на месте, однако выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Казалось, он убьет любого, кто заговорит с ним о свадьбе. А сейчас? Прекрасный муж! А уж более заботливого и любящего отца и дяди просто свет не видывал. Жаль, что Платоша так и не пообщался с другими детьми и с Иваном, не побывал в Черкасово на праздниках, а сейчас опять заперт в этом дурацком пансионе!
Ну, вот скажите, может ли маркиз быть замешен в этой истории с офицерами? Мишель не надеялся на полное исчезновение иллюминатов и на то, что Иван полностью посветил себя поместью, воспитанию дочери и науке, однако ему почему-то казалось, что тайная деятельность Ивана, буде такая существует, не должна проявляться так открыто. Не захочет он ссориться с Петром, нет, не захочет. Любит брата.

***

- Ты б, Мишель, пообщался поближе с маркизом, - в очередной раз завел разговор Платон.
- Как ты себе это представляешь, Платон? Мы с ним на брудершафт не пили, друзьями не являемся, так…
- Ну, вы все же родственники, гм… нанеси ему визит, поговори.
- О чем? Ты думаешь, он мне все так и выложит? Мол, спасибо, что пришли, месье Лугин, а я вот тут иллюминатские сети раскидываю помаленьку! Так, что ли? И потом! Какие мы с ним родственники, скажи на милость?
- Ну, Варвара Петровна ведь кузина Петра, а он его брат сводный…
- Угу, и дальше что? Тогда и ты, Платоша, ему родственник! Можешь сам ему и нанести визит. Эдак по родственному!
- Это-то как возможно?! Какие мы с ним родственники?!
- Ну, как же: твой дядя и мать Варвары имеют общих детей – твоих кузенов, а Варя им сводная сестра, а еще она кузина Петра, чьим сводным братом является маркиз! Дальние, ничего не скажу, дальние! Но все же родственники!
- Ну, ты, Мишель, загнул! Тут без бутылки не разберешься! Нет, даже без двух бутылок! Одну я выпью, чтоб тебя понять, а другую ты – может, тогда чушь нести перестанешь! Ладно, ладно! Согласен! Не родственники вы с ним, а уж я тем более. Хотя… Постой-ка!
- Тебе так хочется найти родственные связи между Платоном Толстым и господином иллюминатом? – усмехнулся Мишель.
- Господь с тобой! – Платон даже перекрестился. - Только, если подумать…
- С бутылкой…
- Вот всегда ты так! Да прекрати же смеяться! Если подумать, то получается, что мы все родственники между собой! И ты, и я, и Петр, и Варвара Петровна! Мы братья!
- Угу, и Варя тоже - наш брат!
- Тьфу, Мишель! С тобой сегодня невозможно разговаривать! Не хочешь быть моим братом, так и скажи!
- Платон, ты мне дороже всякого брата, и совсем не нужно высчитывать родство.
- А с маркизом встретишься?
- Ладно, ладно! Тебя не переговоришь! Встречусь, только встреча эта… не надейся, что от нее толк будет.
Встретиться с маркизом удалось гораздо быстрее и легче, чем предполагал Мишель. Уклоняться далее от визита к Черкасовым было невозможно. Мишель знал, что его ждет не очень-то приятный разговор, даже если Варя не написала еще Ольге письма. Действительно, какие же такие дела заставили Мишеля провести праздники вдали от семьи? И почему об этих важных делах никому ничего не известно?!
Петр обычно не лез в дела кузины, Мишеля такое отношение Петра немного настораживало, но вот Ольга… Ольга встретила Мишеля холодно, это даже вызвало неудовольствие у ее мужа.
- Оля, к нам пришел Мишель, ты не рада?
- Я рада, - Ольга упрямо сжала губы, - он, наверное, тоже рад! Развлекается в столице, в то время как бедная Варя там одна с детьми!
- Ольга! Сколько раз тебе говорить! Ну не вмешивайся ты! Сами разберутся! Мишель, прости, пойдем в кабинет.
- Мишель, я хочу с тобой поговорить! Я не могу этого так оставить!
- После, Оля! Ты поговоришь с Мишелем после! Когда успокоишься и придешь в себя.
- А может, все-таки…- Мишель чувствовал неловкость.
- После, после, пойдем, - Петр прикрыл дверь в кабинет, - ну, рассказывай! Сбежал? Знаешь, я бы тоже сбежал, да некуда! Сил моих больше нет!
- Постой, Петя, ты же любишь Ольгу, или…
- Да! Люблю! Но видеть больше не могу! Ты вроде бы тоже Варю любишь?
- Люблю…
- Вот-вот, и я о том же! Иван лучше всех устроился! Женился без любви, а сейчас счастлив, впрочем…
- А что такое? - Мишеля, по понятным причинам, очень интересовал маркиз.
- Даже не знаю… ты же помнишь его жену?
- Помню, мы ее еще Маленькой Мышкой прозвали тогда.
- Ну, да, красивая, конечно, спору нет, но тихая и скромная сверх всякой меры.
Помнишь, как она после свадьбы за Иваном по пятам ходила и смотрела обожающе?
- Припоминаю. Хотя, ты знаешь, после того, что на венчании было… венчание это мне все дальнейшие события затмило! Особенно, когда ты велел мне держать жениха, чтоб не удрал, - Мишель развеселился.
Ему припомнилось все до мелочей. Запах ладана в церкви, белое помертвевшее лицо Ивана Черкасова, взволнованный Петр и тихий разговор, которому Мишель стал невольным свидетелем.
- Я имею право увидеть невесту до венчания или нет?
- Слушай, ты бы мог ее увидеть, если бы не болтался неизвестно где до самого дня свадьбы. Я уж думал, что все придется отменить, но наши любезные маменьки убедили меня…
- В чем убедили?
- В том, что ты обязательно прибудешь на свадьбу вовремя, и мне не придется извиняться за тебя перед невестой и гостями.
- И много гостей? – голос Ивана подозрительно дрогнул.
- Слава Богу, нет.
- Я не хочу венчаться! Почему я должен жениться на совершенно мне не известной женщине? Я даже не знаю, как она выглядит!
- Я ее видел, она очень красива, кстати, пришлось сказать, что ты уехал по делам в столицу, не забудь об этом, если кто-то будет спрашивать.
- Откуда она вообще взялась?!
- Ее опекун наш сосед, не самый близкий, правда, да и наезжает он в поместье крайне редко. Кстати, ты же хотел купить имение поблизости? Можешь поговорить с дядюшкой супруги, у него прекрасные угодья!
- Ты мне, дорогой братец, зубы-то не заговаривай! Признавайся, знал об этой афере и скрывал от меня?! – на миг Мишель решил, что придется спасать дружку от жениха.
- Ничего я не знал, все без меня решили.
- Пойми, я не хочу жениться!
- Так пойди и скажи это нашим маменькам, и прекрати хватать меня за грудки, как я буду, такой измятый, венец над тобой держать?
- А может, ты им скажешь? – Мишель с удивлением услышал в голосе Ивана неуверенность и даже, как ни странно, страх.
- Ну, уж нет, мне жизнь дорога! И тебе не советую. Мишель, подержи-ка его, я пойду посмотрю, кажется, там невесту привезли. Не выпускай его, не дай ему сбежать, привяжи, если надо!
Мишеля мучили сильные сомнения в том, что маркиза удастся удержать против его воли или, тем паче, привязать, впрочем, в этот день Д’Арни был каким-то странным. Очень странным. Он даже не обратил внимания на слова Петра, просто стоял и смотрел в пустоту. Через некоторое время Иван обратился к Мишелю:
- Скажите, а вам было страшно венчаться?
- Очень! - честно ответил Мишель.
- Вам все же повезло, вы женились на любимой женщине, - сказал Иван, и повисла грустная пауза.
- Вот и невеста, - сказал вернувшийся Петр, - ее сейчас пытаются достать из кареты. Достанут, сюда приведут. Нам надо идти.
- Я не пойду, – в голосе Ивана уже явственно слышалась паника.
- Пойдешь!
- У меня подарка свадебного нет!
- Есть! Маменьки за тебя купили!
- Я не могу венчаться в православной церкви!
- Ты православный. Тебя окрестили при рождении. Матушка твоя постаралась.
- Я не хочу!!!!
- Надо, Ваня, надо!
Наутро Иван выглядел уже не столь мрачным и напуганным, а его юная жена совершенно явственно влюбилась в него по уши. Еще через какое-то время все у молодых пришло в норму, как решили маменьки, и Зулейха засобиралась домой. В следующий раз она собиралась приехать, когда у Ивана и его жены родится ребенок, но что-то ей помешало.

***

- Так вот, Мишель. Жена Ивана обожает, уважает, благоговеет перед ним…
- Прекрасно, ну и что?
- А то! При всем при этом получилось что-то невообразимое. Приехали мы в этот раз и не узнали Ксению. Волосы у нее изменили цвет, были, как у мамы, светлые, а сейчас, представь - рыжие!
- Ну и что? – не сразу понял Мишель.
- Как что? Елизавета блондинка, а мой брат брюнет! А ребенок рыжеволосый, ну, не то, чтобы совсем она рыжая, но…
- Ты что думаешь…
- В том-то и дело - не знаю, что и думать! И Иван какой-то странный ходит, а уж как он на девочку смотрит…
Отворилась дверь:
- Петр, к нам Иван с семьей, вы соизволите выйти, или нет? И кстати, почему в этом доме вечно не дозовешься слуг?!
Мишель с удивлением рассматривал дочку Ивана. Он давно не видел ее. Ну и ну! Она совершенно не похожа ни на отца, ни на мать, но… что-то знакомое в ребенке определенно было! Неужели?! Но как же это возможно? Ведь та Ксения, в честь которой названа девочка, давно мертва?!
Неужели ни Иван, ни Петр (он, кстати, не очень-то одобрял имя племянницы) не видят сходства? Сказать? Но как? Не говорить? Что же тогда будет с женой Ивана? У нее явно глаза на мокром месте. В такой ситуации любая женщина должна опасаться гнева мужа, тем более, такого, как маркиз.
- Добрый день, добрый день, - раскланивался в это время Иван, - очень приятно видеть вас. Ольга. Петр. Здравствуйте, господин Лугин, вы же знакомы с моей женой и дочерью.
Когда все расселись, а Ксению отвели в детскую к Аннушке и Софи, завязалась обычная пустая беседа, но кое-что важное Мишель из нее почерпнул. Маркиз перехватил взгляд Мишеля на Ксению, и сказал, глядя ему прямо в глаза, вроде бы невзначай, и обращаясь к брату:
- Да, Петр, я говорил тебе, почему приехал нынче в город, хоть и не хотел ранее? Открылись кое-какие обстоятельства, мне бы хотелось поискать кое-что в архивах. Это касается родственников моей жены и, соответственно, Ксении.
- Да, да, ты что-то говорил, - небрежно ответил Петр.
Мишель же прекрасно понял, что эти слова маркиза предназначались ему, мол, я и сам все вижу, и хочу проверить, прежде чем кричать о чуде. А еще Мишель понял, что вряд ли Иван, для которого последние несколько лет семья явно была на первом месте, будет заниматься сейчас чем-то другим. Нет, сначала он попытается разрешить загадку, которую ему загадала его же собственная дочь.
Только вот как втолковать Платону, что маркиз невиновен? Это же только догадки, домыслы, основанные на паре пустых фраз и на одном пристальном взгляде? И кто же тогда пытается привлечь на свою сторону гвардию? А что кто-то тайно пытается руководить молодыми и горячими офицерами, было уже совершенно ясно.
Мишелю все больше нравились его юные приятели. Он видел в них самого себя, как жаль, что у него не случилось таких друзей в то страшное время после ареста! Нет, и Платон, и Петр, и покойный Алешка, - без них жизнь была бы просто невозможна, но… Как Мишель завидовал этим юношам! Они вместе учились в университете, а теперь вместе служат!
У них одинаковое образование, похожие мысли и чувства, им никогда не придется испытывать того интеллектуального и духовного одиночества, от которого порой страдал Мишель. С такими друзьями Мишель не совершил бы тех глупых ошибок, которые… хотя, может быть, совершил бы худшие? Кто теперь ответит?
Но этим мальчишкам определенно нужно помочь. Если их кто-то пытается использовать, нужно узнать, кто, и пресечь это. Сами они слишком доверчивы и романтичны, чтобы искать подвох при общении с человеком, который вроде бы разделяет их взгляды. Мишель поморщился, когда дошел до этого в своих рассуждениях – ведь он сам тоже не так просто вошел к ним в доверие! Конечно, он-то желает им добра, но все же не хотелось бы, чтобы эти мальчики когда-нибудь узнали, почему Мишель с ними сблизился.

***

Мишель чувствовал какую-то пустоту, и дело было не только в том, что от Вари до сих пор не было письма (сам он отправил уже третье), и не в разлуке с детьми, и не в комете, и не в слухах о войне, и не в том, что Платон ходит мрачный, как туча, и не в том, что Ольга при каждой встрече изводит его поучениями, как мальчишку какого-то, и не в том, что, пусть и с добрыми намерениями, приходиться шпионить, нет… как будто чего-то или кого-то недоставало.
Только в феврале, получив, наконец, письмо от Вари, Мишель понял, кого ему недоставало все это время. Письмо произвело на Мишеля странное впечатление. Конечно, сам он писал отнюдь не нежности, и каждое письмо получалось холоднее предыдущих. Для этого уже не надо было прикладывать никаких усилий – действительно, что это такое?! Приходиться узнавать о здоровье детей от Ольги! Это невыносимо! Да как она смеет так поступать?! Пусть расставание было не самым лучшим…
В конце концов, он тоже зол и обижен, и для этого у него гораздо больше оснований, но пересилил же себя! Написал письмо! И второе, и третье, и седьмое! А ответа все нет и нет! Положим, последнее письмо больше походило на записку, да еще и написанную в приказном тоне (так Мишель никогда не обращался к Варе), но все же! Он имеет право знать, что происходит с его поместьем и его детьми!
Хорошо еще, что Варя не стала выносить сор из избы. Платону сказала только, что Мишель по делам уехал, а Ольге, также сообщив об отъезде Мишеля, просто описывает мелкие домашние новости. Мишель понял это по тому, как Ольга с ним разговаривала. Конечно, она поняла, что произошла ссора, но что и как, по-видимому, точно не знала.
Мишель и сам не знал, хорошо это или плохо, ему не хотелось самому начинать разговор, а Ольга, не вникнув в дело, склонна была обвинять в размолвке только Мишеля. Хорошо еще, новости о детях исправно рассказывала, но смотрела при этом как на самого злейшего врага. В конце концов, Мишелю это все надоело, и он просто-напросто приказал Варе предоставить отчет о делах поместья и о детях. На ответ он не надеялся – Варя не воспринимает приказы, уж если она на просьбы не реагирует, то…
Ответ пришел. В нем не было ни слова о поместье или о детях, зато пять листов были густо исписаны упреками и подозрениями, причем по большей части совершенно необоснованными:
«Как Вы смеете требовать от меня чего-то! Вы покинули меня и детей, Вы предоставили мне право все решать самой, а теперь требуете отчета? (да, а кто вынудил на это?! как же не требовать отчета, когда ты такого уже натворила?). Вы никогда не доверяли мне, считали меня глупой и слабой только потому, что я женщина (вот уж совсем неправда!)… Вы изводили меня своей ревностью все время, что мы женаты (я?!). Вы были готовы убить Степана только за то, что я несколько раз прогулялась с ним (да? кажется, я тогда счетами занимался, а не за вашими прогулками следил! и вообще, при чем здесь Степан? к чему его вспоминать, а, если это все так невинно?!). Вы унизили меня перед соседями (в первый раз, вас интересует чье-то мнение, кроме вашего! я унизил? это что-то новенькое). Вы глупо рисковали жизнью на дуэли, совсем не думая обо мне и наших детях (а что мне было делать?! и потом, по чьей милости была дуэль, а?). Вы совершенно не умеете слушать и понимать других людей (о… а вы, конечно, умеете?). Вы сейчас развлекаетесь в столице и совсем о нас не думаете (ага, развлекаюсь, конечно, и это вы мне семь писем отправили, а я вам ни одного!)… Наверное, Вы сейчас в объятиях этой ужасной женщины (какой женщины?! еще и ревность! совсем хорошо!)… Эта она, мадам Юлия, виновата, что все у нас так ужасно сложилось. Она и Вы (Юлия? Юлия… ни в чем она не виновата. если кто и виноват, так это…). Не смейте отрицать! Вы уехали к ней (да уж! точно, к ней! лучше и не скажешь! впрочем… очень хотелось ее увидеть, только я сам не отдавал себе в этом отчета. где она? почему я ее так и не увидел в свете? странно…).
Мишелю было непонятно это письмо, оно навело его на множество мыслей, на которые, он был уверен, Варя вовсе бы не хотела его наталкивать. Прежде всего, он решил немедленно ехать в деревню. В таком состоянии жена явно не способна воспитывать детей. Надо ехать.

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24-09, 08:01 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
***

Однако Мишель никуда не поехал. Сначала нужно было закончить хоть как-то их с Платоном дела. Он положил себе неделю на утрясание этих самых дел. Платон его понял, собственно, он все понял, когда увидел Мишеля с письмом из дома в руках.
- Ты едешь, - скорее утвердительно, а не вопросительно, сказал он.
- Я должен.
- Я понимаю.
- Ох, Платон, я ведь слово давал, что не переступлю больше порог дома! И она прекрасно знает, что если я дал слово, то держу его! А тут… Не хочется мне ехать, ужасно не хочется! Как будто с повинной! Она меня выбранила, а я тут как тут!
- А что ты конкретно сказал?
- Да я разве помню! Что-то вроде того, что не переступлю порог, пока она, Варя, мне все не объяснит, не извинится миллион раз за каждый поступок в отдельности, и… не помню еще что! Сам понимаешь, что при таких условиях я никогда не должен был вернуться домой! Но не могу же я оставить детей с ней, когда ее состояние уже внушает опасение! Ее письмо…
- Мишель! – Платон, казалось, был готов взорваться. - Ну что за глупости! Дал какое-то дурацкое слово… нет, послушай, нет, нет, я вовсе не считаю твое слово дурацким, но обстоятельства и сам предмет… с женщинами вообще нельзя зарекаться ни от чего! Я вот в свое время сам себе навоображал невесть что, наобещал, а теперь мучаюсь.
- Платон, у тебя что, неприятности с дамой? Ты… ты влюблен?
- Ха! Платон Толстой - и влюблен?! - голос Платона звучал вовсе не весело. - Я ж слово давал!
- Ага…
- Ну что ага? И ты давал. И влюбились мы оба в одну и ту же женщину, из-за которой ты сейчас мучаешься. Мы с тобой клятвопреступники, Мишель! Да-да, так что… Кстати, если тебе это интересно… я и раньше влюблялся, до Варвары Петровны, только из-за своей глупости…
- Ты про Ксану Маковскую? Я ее видел в свете недавно.
- Да, про Ксану, эта женщина… она для меня… я надеялся… нет, Мишель, не могу! Потом! Мне надо выговориться, но не сейчас! Мы с тобой о другом. Поезжай домой, к жене и детям. О деле не беспокойся. Ты мне и так помог сильно.
- Ничем я пока не помог! Попробую хоть что-то выяснить до отъезда.
Мишель уже почти собрал вещи, когда пришло новое письмо от Вари. Оно было написано совсем в другом тоне, как будто другим человеком. Там были и извинения (впрочем, Мишель так и не понял, в чем конкретно извиняется жена), и мольбы (также неизвестно о чем, и вообще - Варя и мольбы?!), и ревнивые восклицания (ну, как же без этого!), и снова нелепые подозрения по поводу романа Мишеля и Юлии.
В общем, письмо вышло еще более сумбурным, чем первое. Мишель только укрепился в мысли о немедленном отъезде. Со следующей почтой пришло еще одно письмо. Спокойное, даже чуть суховатое, лаконичное и, как ни странно, почти нормальное, насколько это слово применительно к Варе.
«Здравствуйте, Мишель. Прежде всего, я хочу извиниться за те два письма, что Вы уже получили. Я понимаю, какое неблагоприятное впечатление они на Вас произвели, поверьте, что я написала их под влиянием некоторых известий личного толка. Я очень разнервничалась и, к сожалению, не смогла сдержать себя. Теперь все уже в порядке. Простите еще раз.
Вы просили меня сообщить, как здоровье и успехи детей. Еще раз прошу прощения, что не писала Вам ранее. Прилагаю с сим письмом отчет (насколько возможно полный), и письмо Вашего сына Алексея. Также прилагаю отчет о состоянии дел в поместье. Мне удалось немного поправить дела, впрочем, в отчете все написано.
Мишель, я понимаю, что письма, полученные Вами, могут подвигнуть вас на немедленный приезд домой. Поверьте, в этом нет необходимости. У нас все в полном порядке. Все здоровы, и то нервическое состояние, в котором были написаны предыдущие мои послания, никак не отразилось на детях. Знаю, Вас тревожило это.
Вы вольны поступать, как Вам угодно и располагать собой по собственному усмотрению. Депеши о здоровье детей и состоянии дел в поместье я буду присылать с каждой почтой, так что Вам более не придется тревожиться.
Еще раз прошу Вас не бросать Ваших дел из-за моих глупых писем.
Прощайте. Варвара Лугина»
У Мишеля закружилась голова. Было такое ощущение, что в поместье остались целых три Вари, которые попеременно принялись забрасывать его странными эпистолами. Впрочем, отчет (на десяти листах) о детях, и обстоятельнейшее разъяснение состояния дел в поместье (это же надо, она наняла нового управляющего по совету майора Львова, как ей удалось помириться с ним), а главное, письмо Алешки, немного примирили Мишеля с первыми двумя посланиями Вари.
Очень ему было интересно, что за странные обстоятельства привели к написанию такого истеричного сумбура, но… В конце концов, у него тоже есть гордость! Не будет он более расспрашивать! Вот! После таких слов, разумеется, ни о какой поездке в поместье и речи быть не может, ему недвусмысленно дали понять, что не желают его видеть.
Ну и пусть! Ну и ладно! Судя по тому, что написал Алешка, и по отчету нового управляющего (также приложенного к письму), все у них в полном порядке. Мишель им не нужен. Вот и великолепно! Он займется делами иллюминатов, или кто они там, а еще… еще обязательно встретится с Юлией! Вот так-то, уважаемая Варвара Петровна!

***

Мишель вспомнил свое намерение заглушить мысли о жене воспоминаниями о Юлии. Смешно. Разве же это возможно? Ему было бы очень приятно увидеться с Юлией, но специально он встреч не искал. Чувствовал, что чего-то недостает, но до писем Вари не понимал – чего именно.
Варя сама выпустила джинна из бутылки. Джинна… чем-то ее нынешнее поведение напоминает персидскую эпопею. Все же странно… какие такие обстоятельства? Право, женщина так себя ведет, если… Неужели измена? Да не могла она… а если все ее поведение говорит об этом? Если она сейчас… Так, спокойно! Если и есть кто-то, то кто именно? Из соседей? Нет. Тогда… Степан!
Мишель не заметил, как за размышлениями выпил бутылку вина. Необходимо остановиться. Думать лучше на трезвую голову. Господин Степанов сейчас в своем полку, у него оставались последние дни отпуска, когда он был в Лугино. Или не в полку? Что-то смутно помнилось о какой-то опере, которую должны были поставить в Москве. Только вот когда? Мишель укорил себя за то, что, занявшись счетами, совсем не слушал, что рассказывал гость. Варя еще вроде бы говорила о возможной отставке Степана… или нет?
Может он сейчас быть в Лугино? Конечно же, нет. Уж такое-то известие до Мишеля обязательно дошло бы. Да и Варя… не стала бы она скрывать, если б разлюбила! Сказала бы прямо! Или нет? Может быть, она боится? Чего? Не скандала же? Боится из-за детей? Бред, конечно, он не сможет забрать детей у матери! Но оставить их… тоже не сможет…
Мишель схватился за голову. Ужасное положение! Не может такого быть! Просто не может! Вздор! Сейчас Варя в поместье точно одна. Если между ней и Степаном что-то есть, так это только переписка. И не было ничего другого! Хотя… Почему же Варя так изменилась? И сейчас – видеть не хочет! Буквально запрещает возвращаться! Что-то тут не так, непонятно ее поведение, совсем непонятно!
Мишелю сейчас был нужен друг, женщина-друг, умная и понимающая, с которой можно было бы побеседовать по душам. Ольга на эту роль совершенно не годилась, давно уже куда-то пропали те доверительные отношения, которые связывали их во время путешествия по Европе. А вот Юлия… Что ж, еще одна причина, чтобы увидеться с ней. И вообще! Не только у вас, Варвара Петровна, есть старые друзья!
К сожалению, Юлии не было в столице. Если бы Мишель не был так занят своими мыслями о жене и иллюминатах и побольше прислушивался бы к светским сплетням… Впрочем, именно это он и сделал, когда решил встретиться с Юлией во что бы то ни стало. Оказывается, Юлия уехала в Тифлис, ее роман с императором закончился. Что она собирается делать дальше, никто толком не знал, но поговаривали о ее скором отъезде из страны.
Что оставалось делать? Мишель перечитывал раз за разом письма сына и отчеты об их с Лизой жизни, которые Варя исправно посылала. Радовало, что здоровье Алешки не ухудшилось, а наоборот, стало укрепляться. Что он не только целыми днями сидит за книгами, но и играет на воздухе. Впрочем, Мишель все равно продолжал тревожиться. Что-то странное, чему он не мог подобрать названия, проскальзывало между строк.
Иногда Мишель доставал и те загадочные Варины письма. Все старался понять, что же побудило жену их написать, какие такие обстоятельства? При их прочтении все чаще вспоминалась Мишелю очередная дальняя родственница Толстого, то ли четвероюродная тетушка, то ли внучатая племянница – Елена Толстая. Сам Платон всячески открещивался от такого родства, но без толку.
Эта эксцентричная дама славилась любовью к эпистолярному жанру. Обожала писать письма, зачастую совершенно незнакомым людям. А еще она осаждала всех издателей подряд своими «мемуарами». Кое-кто не выдерживал натиска и печатал ее «произведения». Читать их было, разумеется, невозможно. Все события перевирались до такой степени, что найти зерно истины в них не смог бы ни один, даже самый проницательный человек.
А уж как страдали те, кому не посчастливилось быть знакомым с этой дамой лично! Какими чудовищами они представали перед читающей публикой! В конце концов, родственники увезли ее в деревню под Саратов, это хоть ненамного умерило ее пыл, хотя и не спасло адресатов писем. Неужели Варя станет такой же?
Судя по письмам Вари (она теперь исправно присылала их с каждой почтой и даже стала писать Платону, которого до этого, опять-таки непонятно по какой причине, игнорировала), все было просто отлично. Она со всем справлялась сама, и присутствие мужа не требовалось. Об этом Варя не уставала напоминать. Мишель не знал уже, что думать и что делать.

***

Впрочем, очередная почта опять принесла сюрпризы. Сразу два. Пришло письмо от дядиного поверенного и еще одно – от Бориса Фаддеевича. Дядюшка, к которому Мишель ехал, когда познакомился с Ириной, скончался пять лет назад. Наследство получила его вдовая и бездетная дочь, однако она также скончалась недавно от чахотки.
Теперь наследником, по завещанию дяди, становился Мишель, но нужно было утрясти кучу формальностей, а главное, решить вопрос с тетушкой, которая уже несколько лет никого не узнавала. Новые хлопоты! Следовало решить множество вопросов и, конечно, посетить поместье лично, чтобы удостовериться, каков уход за тетушкой, да и поглядеть на приобретение.
Поверенный выражался весьма смутно, однако Мишелю отчего-то казалось, что это наследство принесет неприятностей не меньше, чем поместье Петра Ланского, за которым приходилось присматривать. Дядюшка никогда не был очень богат, насколько помнилось Мишелю, а уж что там могли нахозяйничать две слабые здоровьем женщины!
Второе письмо, напротив, требовало присутствия Мишеля в столице. Дело заключалось в том, что незадолго до отъезда Мишель получил завуалированное предложение от весьма влиятельного в губернии лица о вступлении в некий тайный союз. Первым побуждением было отказаться, но Мишель понял, что резкий отказ вызвал бы неудовольствие. Он решил еще раз все обдумать, а пока тянул время. Отъезд в этом смысле пришелся кстати. Из Петербурга он написал Борису Фаддеевичу, что так, мол, и так, в связи со срочными делами…
Ответа не ждал, да вот получил. А в письме была весьма странная просьба – сойтись поближе с офицерами Семеновского, а буде возможно, и других полков. Подружиться и ждать дальнейших инструкций. А за это обещалась помощь в возвращении украденных управляющим денег (как будто это возможно) и во всех других делах. Были в нем и угрозы… нет, не то чтобы угрозы, а так – намеки, но этого Мишелю вполне хватило, чтобы заволноваться о благополучии семьи.
- Вот так-то вот, Платон! Не знаю, что и думать теперь!
- Мишель, ну вот почему ты вечно что-то скрываешь?! Это ведь важно! Ну о чем ты думал, когда писал этому человеку? Отчего мне не сказал ни слова?
- Я не думал, что это как-то связано с нашим делом. Простое предложение… сам знаешь, много у нас нынче такого рода обществ развелось. Потом, мне было сказано, что к политике общество никакого касательства не имеет…
- Наверное, ты поэтому и отказался, что не имеет, - проворчал себе под нос Платон, - ну вот что! Напиши-ка ты этому своему Борису Фаддеевичу, что согласен, даже уже завязал знакомства, нужные ему.
- Постой, Платон, а как же Варя, дети, в конце концов, почему он угрожает?!
- Не знаю… не должен он так себя вести. Мирное общество? К политике никакого отношения не имеет? Как бы не так! Иллюминаты это! Платон Толстой их нюхом чует!
- Наш маркиз уехал к себе в поместье, и, как ты знаешь, за все время, что он здесь пробыл…
- В том-то и дело, что не знаю! Не у Петра же людей просить следить за братцем, а от Федора моего толку мало. Самому же мне иногда и на службу ходить надобно. Я бы с тобой согласился, что маркиз здесь ни при чем, если бы не это письмо! И не смотри на меня так осуждающе! Знаю я твою позицию. Признаю, что не увидел ничего компрометирующего, но… маркиз калач тертый, а у меня в таких делах опыта-то немного.
- Платон, и все же я беспокоюсь, в первую очередь, о семье.
- Если ты согласишься сотрудничать, твоей семье ничего не грозит. Постой, дай объяснить, - Платон зашагал по комнате, - у них явно что-то намечается. Кажется мне, что вскорости должно появится начальство, вот они и засуетились и стали использовать все возможности, чтобы показаться в лучшем свете. Вот и о тебе вспомнили. У тебя тут знакомства подходящие, а в случае чего – знать ничего не знаем, ведать не ведаем! Сам по своей воле разговоры вел.
- Глупо, Платон, я всегда могу обратиться к Петру, кстати, я так и собираюсь сделать.
- Конечно, это необходимо сделать.
- И прямо сейчас!
- Да, больше скрывать невозможно, тем более, что надо обезопасить твою семью.
- А, приветствую вас, господа сыщики! Проходите, садитесь. Все думал, когда же вы ко мне пожалуете-то? – Петр был в хорошем настроении. - Я так понимаю, что, коли на службу ко мне пришли, да еще с такими выражениями на лицах, то явно по делу. По делу офицеров Семеновского полка.
- Так ты что - знал, чем мы занимаемся? – Платон не помнил себя от обиды. - С самого начала знал?
- Нет, не с самого начала, но знал.
- А почему ты ничего ни сказал нам? - спросил Мишель с подозрительностью в голосе.
- А вы почему скрывали от меня важные сведения?
- Мы не хотели, чтобы у кого-то были неприятности. Все это могло закончиться ничем, но подозрения навлекать не хотелось, – Платон был тверд.
- И потом, Иван…
- Что, Мишель? Продолжай! В деле виден почерк иллюминатов, я это сам заметил, и вы решили, что Иван в этом замешан?
- Да, решили, - с вызовом сказал Платон.
- Иван тут совершенно ни при чем.
- Ты уверен?
- Уверен. Неужели ты, Платон, думаешь, что я не проверил все досконально? Иван приехал в столицу в самый неподходящий для этого момент, я не мог оставить его без присмотра. Так вот, он действительно занимался только своими семейными делами. Копался в архивах, какие-то документы перебирал. В конце концов, нашел, что искал и отбыл обратно в поместье – жена у него заболела.
- Так, может быть, он заметил внимание к своей персоне и решил, что из поместья управлять будет спокойнее?
- Он все заметил. Я, впрочем, и не надеялся, что он не заметит. Заметил и быстро понял, по какому поводу слежка. Мы с ним перед его отъездом побеседовали на эту тему. Он мне слово дал, что не имеет к этому делу никакого касательства и не знает, кто мог бы иметь. И я ему верю.
- К тому же, глупо было бы думать, - добавил Мишель, - что Иван продолжил бы такого рода деятельность, зная о том, что ей заинтересовались Тайная канцелярия и Петр. А эти господа сворачивать свои планы не собираются, наоборот, если ты, Платон, прав, готовится что-то грандиозное.
Обсудив всесторонне дело, решили, что ради безопасности Варя и дети должны приехать в Черкасово. Петр заверил, что им вряд ли что-то грозит, но все же… Ольга, которую не сочли нужным вводить в курс дела, должна была написать Варе и пригласить ее на Пасху в гости. До Пасхи оставалось, правда, более месяца, но ничто не мешало присовокупить к приглашению пожелание приехать как можно ранее.
- Ольга все сделает, как нужно, - усмехнулся Петр, - особенно если я намекну, что попробую вытащить к нам в поместье тебя. Если она будет думать, что сможет вас примирить…
- Не думаю, что Варе нужно сообщать ту же версию. Если она узнает, что я тоже приглашен, могу поспорить, она откажется ехать. Она совсем не желает меня видеть.
- Не беспокойся, я все устрою, как надо. Ну, а нам с вами придется серьезно заняться этим делом. Боюсь, тут пахнет заговором против государя.
- Все же я не понимаю, отчего они не подумали, что первым делом я обращусь к тебе?
- Просто, Мишель, твой Борис Фаддеевич мелкая сошка в этом деле. Он не знает о тебе почти ничего, кроме бабьих сплетен. Если бы был в курсе, то близко бы к тебе не подошел. Вполне возможно, что руководство этого общества знает больше, так что нам всем стоит быть поосторожнее.

***

Через несколько дней трое друзей вновь сидели в кабинете Петра. Толстой и Мишель были в гораздо лучшем настроении, чем в прошлый раз, зато Петр был мрачен.
- Расскажи-ка мне, Мишель, еще раз, что ты успел узнать?
- Да, в общем-то, ничего толком, кроме того, что некий мистер Смит – наверняка вымышленное имя - частенько встречается с гвардейскими офицерами и ведет престранные разговоры.
- Мишель, ну что из тебя слова приходиться тянуть клещами. Не волнуйся, дальше меня это все не пойдет.
- Видишь ли, я вовсе не собирался… пойми, они встречаются и общаются друг с другом, тут ничего плохого нет. Их разговоры между собой, хоть и отличаются некоторой горячностью…
- Мишель, о чем ты?
- Ну, вот что. Я тебе прямо заявляю! Эти господа ни в чем не виноваты! Они просто очень юные и горячие, и мне бы совсем не хотелось, чтобы мои слова повредили им! Я и так уже чувствую себя отвратительно из-за того, что пришлось войти к ним в доверие…
- Я так же считаю, - Платон серьезно посмотрел на Петра.
- Ох, как же тяжело-то с вами. Мы этим делом заинтересовались совсем по другой причине. Не из-за того, что группа молодых офицеров ведет в своем кругу какие-то слишком уж вольные разговоры.
- И правильно, - улыбнулся Мишель, - если вспомнить, что говорили мы…
- Ну, так что там с этим мистером? Собственно, мне он и нужен. Я им заинтересовался. А он, мерзавец, из-под наблюдения все время уходит, да так ловко!
- Я его не видел сам, - задумчиво проговорил Мишель, - как-то не сложилось, но знаю, что он начал вызывать подозрение. Не сегодня-завтра к тебе кто-нибудь из этих мальчиков сам бы пришел рассказать о загадочном господине Смите.
- Не пришел бы, - усмехнулся Петр, - все они считают, как и ты, кстати, да-да, Мишель! Считают нашу канцелярию чем-то не очень достойным, мягко выражаясь. Вы с Платоном ко мне тоже не сразу обратились, да и теперь все боитесь, что я, плюнув на иллюминатов, за этих господ примусь. Не нужны они мне. Пока. Пока от слов не перешли к делу. А вот чтоб не перешли, надобно нам этого мистера, и всех, кто за ним стоит, изловить. А то…
- Что-то случилось? – насторожился Мишель.
- Как сказать, как сказать… Платон, помнится, у тебя забавная кузина была, которая слишком бойким пером славилась?
Мишель усмехнулся, он сам недавно вспоминал о Елене Толстой в связи с Вариными письмами.
- Не кузина она мне!!!! - Платон побледнел. - И вообще, сидит она сейчас у себя под Саратовом и никому не мешает, письма только иногда шлет.
- Ага, вот то-то и оно! Она, эта твоя «некузина», в деревне, под надзором, если я не ошибаюсь, корреспонденцию ее проверяют тщательно. Да-да, я поинтересовался. Только вот в чем загвоздка – в свет вышли записки Елены Толстой, записки, в которых описываемся мы с вами, друзья, и многие другие лица. Даже император. И наши приключения, о коих никто знать не должен… А писано это все якобы с твоих слов, Платон!
- Что??? – Платон поперхнулся давно остывшим чаем, который как раз в эту минуту решил выпить. - Я никому ничего…
- Да в том-то и дело! И кузина твоя здесь ни при чем, и ты, конечно. Иллюминаты это! Кому ж больше! Только, боюсь я, доставит нам этот пасквиль больше неприятностей, чем что-либо из других их подлых задумок. Сегодня мне эту книженцию принесли… вот, читаю и радуюсь!
- А что там? - поинтересовался Мишель.
- Гм, ну если хотите… Я, например, вообще умер!
- Это как?
- А так, Платон! Взял и умер! Так что, здесь вы лицезрите либо мой призрак, либо самозванца.
- Дай-ка мне это, - Мишель протянул руку, - я что-то ничего понять не могу.
- Да на, возьми, - Петр вынул из ящика стола толстенный том, - смотри, сколько гнуси!
Мишель погрузился в чтение.
- А что там еще? - спросил Платон.
- А еще твой дядюшка, Неврев, умер от удара.
- Нет, Петр, - Платон снова поперхнулся чаем, - у меня такое ощущение, что кто-то из нас сошел с ума! При чем здесь дядюшка?! Да дай ему Бог сто лет жизни! И вообще! Мне от этого чая плохо! Вели подать что-нибудь, э-э-э… располагающее к размышлениям.
- Угу, - пробормотал Мишель, не поднимая головы от книги, - ты, Платоша, оказывается, Невревку-то унаследовал, что ж не радуешься?
- Да вы что?! – взревел совершено ошарашенный Платон. - А дети его?
- В том-то и дело, что не мы с ума сошли. Судя по этой книжке, дядюшка твой покинул сей бренный мир уже лет десять как. Так что никаких детей у него нет. Пожалуй ты прав, Платон, выпить нам не помешает. Эй, Прошка, там графинчик в шкафчике, подай-ка.
- Ряды самозванцев-покойников растут, - пробормотал Мишель.
- Да кто же в этот бред-то поверит? – удивился Платон.
- Ну, поверят не поверят, а неприятностей будет море.
- Самое страшное не когда врут, а когда перемешивают ложь с правдой, - серьезно сказал Мишель. - Тут, как я понимаю, не один только вымысел.
- В том-то и дело! Тут так все запутано-перепутано, что сам черт ногу сломит! Знаете, слухов о том, что случилось с нами со всеми в начале царствования императора Александра и потом, в Париже, масса! Слухи до сих пор бродят. А уж, какие толки вызовет эта книжонка, если ее распространят!
- А ты не можешь этому помешать? – спросил Мишель.
- Я постараюсь. Я очень постараюсь им помешать! А уж когда я доберусь до того, чьи пакостные ручонки это писали…
- Когда МЫ доберемся! Верно, Мишель?
- Конечно, нас это тоже касается. Нас и наших близких!
- Им еще повезло, что Иван в поместье, знали бы вы, что там написано про него, а главное, про Ксению! Ну, вы же знаете, как он к ней относился…
- Знаем.
- Кстати, ни за что не догадаетесь, что удалось Ивану раскопать! Оказывается, Елизавета троюродная сестра Ксении по матери! И племянница моя похожа на своих предков по женской линии, а значит, и на Ксению! Иван мне портрет показывал бабки Елизаветы, он выкупил его, я даже испугался – Ксения, да и только! Одежда, правда, другая.
- Это хорошо, - Мишель искренне обрадовался. Значит, он правильно понял тот взгляд Ивана. - Теперь-то Елизавета успокоилась?
- Да, только вот заболела, доктор говорит, от нервов.
- Вы еще не забыли, о чем мы говорим? Покажите мне хоть одного иллюмината! Уж он живым от меня не уйдет!
- Нет, Платон, - улыбка Петра не предвещала ничего доброго для тех, кто имел глупость встать у него на пути, - я ничего не забыл! Знал бы ты, в каком свете описан государь! Читал и все ждал, что он кринолин наденет в следующей главе!
- Что??

***

Даже через несколько дней Платон не мог успокоиться, ему хотелось действовать. Драться, воевать, а не сидеть сиднем и ждать. Мишель, забрав у Петра книгу, никак не мог от нее оторваться. Он то хмурился, то начинал громко хохотать, то пугал Платона новыми цитатами
- Ты, Платон, не нервничай так, не нервничай. Мы с тобой вообще из Парижа до сих пор не вернулись, - например, меланхолично сообщал Мишель.
- Ой, да перестань же ты ее читать! Гадость эту! А то, чувствую, мы с тобой оба повредимся рассудком! Как тебе вообще удалось забрать книгу? Странно, что Петр отдал тебе ее.
- А у него еще есть. Он мне специально дал почитать одну, чтобы я свое мнение высказал, кто бы мог это написать, а то они с господином Монго-Столыпиным уже с ног сбились в поисках автора, или, скорее, авторов сего шедевра. Без толку. Никаких зацепок. Даже место, где это издали, найти не могут.
- А при чем здесь Роман Евгеньевич? – удивился Платон.
- А он, оказывается, про эти книги услыхал, когда за границей был в последний раз. Мол, задумали опорочить императора Александра, представить его в дурном свете сначала в России, а потом и во всем мире. А заодно опорочить и тех, кто, волею судьбы, был рядом с императором в начале его царствования, ну и отомстить, конечно, нам всем. По приезде в Россию Роман Евгеньевич связался с Петром, стали они внимательно наблюдать за всем, что могло иметь отношение к этому делу. Так и на таинственного мистера Смита вышли. А еще потихоньку Петр слух пустил, что некто желал бы приобрести подобное произведение, коли оно появится. На его человека вышел тот самый мистер Смит, но, видимо, что-то заподозрил, потому что сбежал, оставив ящик с книгами. Так его и не успели рассмотреть. Книги эти очень и очень опасны. Особенно в нынешней ситуации, похоже, война будет.
- И что, Петр тебе это все рассказал? Когда? В тот раз, что ты ходил к нему без меня?
- Частью рассказал, а часть я понял из их разговора с Монго-Столыпиным, - улыбнулся Мишель, - он как раз был у Петра, когда я пришел.
- Гм, мне каждый раз не по себе, когда они вместе оказываются. Так и чудится, что сейчас спокойствие кончится и начнется дуэль.
- Да нет, все было спокойно и прилично. Однако, когда пришла Ольга…
- А что она забыла у Петра в конторе?
- Не знаю, пришла и еще с порога стала говорить о каких-то неприятностях со слугами. Только потом увидела нас с Романом Евгеньевичем. Смутилась, поздоровалась, потом тут же попрощалась и ушла.
- Ох уж эти женщины! Никогда не женюсь! То есть больше не женюсь!
- Не зарекайся, Платон!
- Ты тоже не зарекайся, что больше домой не вернешься! Вот так-то!
- Ну, если меня там не хотят видеть…
- Конечно, хотят! То есть хочет Варвара Петровна только тебя! То есть видеть… Тьфу ты!
- А я вот все больше убеждаюсь, что если она кого и хочет… видеть, так это господина Степанова.
- Вздор! Мишель, твоя ревность…
- А это не ревность. Мне вообще безразличны теперь ее желания.
- Врешь.
- Платон!
- А я говорю, врешь! Платон Толстой прекрасно видит, что ты лжешь! И глупо при том! Не думаю, что Варвара Петровна…
- Сказать по чести, я тоже так не думаю, - Мишель явно пытался убедить сам себя, - и о господине Степанове ничего плохого сказать не хочу. Мне даже жаль его стало, когда я прочитал, что в этом пасквиле ему уготована судьба стать толстым тенором с десятком детей. Б-р-р! Такая судьба, какая ему досталась на самом деле, гораздо почетнее и привлекательнее. И он вполне заслуживает уважения!
- Послушай, ну а Степан-то при чем здесь?! Кто вообще это писал? – воскликнул Платон.
- Вот и я думаю, кто бы это мог быть? Знают они о нас слишком много, вот что худо.
- Да уж!
- Знаешь, я к императору отношусь…
- Слышать не желаю! Все, Мишель. Мы с тобой уже не раз об этом говорили!
- Как бы там ни было, эта книга не должна обрести читателей! Эта прямая диверсия! Я императора не очень-то люблю, но изобразить его накануне войны слабым, женоподобным, если не сказать хуже, да еще, похоже, и сумасшедшим… нет, необходимо срочно вывести эту шайку на чистую воду!
- Ну, Мишель, может быть, войны у нас с Францией и не будет…
- Думаю, что будет.
- Сказать по правде, я тоже так думаю.
- В любом случае это неважно. Иллюминаты они или нет, их необходимо изловить как можно скорее. Хорошо еще, что Петр послал к Варе курьера с письмом Ольги, и уже получен ответ.
- А она не удивилась курьеру?
- Нет, он сказал, что просто проезжал мимо и завез письмо по пути. Варя, слава Богу, не стала вникать. Очень хорошо, что она поедет в Черкасово уже на этой неделе. Мне так будет гораздо спокойнее. Еще Петр сказал, что велит присмотреть за Борисом Фаддеевичем, чтобы Варя с детьми беспрепятственно уехала. У меня будут развязаны руки, и я смогу действовать.
- Было бы дело! Сидим тут без толку! – Платон топнул от досады.
- Знаешь, Платон, появилась у меня одна мысль…
- Какая?
- После, после…
- Ну и ладно! А я за то не скажу тебе, что мадам Юлия вернулась в Петербург… Вот! Ага! Знал же, что ты хочешь ее видеть!
- Спасибо, Платон!
- Ох, а еще женатый человек! Мишель, Мишель…
- Да что ты, я же просто по-дружески к ней отношусь. Увидеться перед ее отъездом хотелось, да и кое-какие рукописи показать…
- Угу, уж мне ли не знать… Ладно, ладно! Мишель! Я понял! Вы только друзья! Ага…

***

Мишель написал управляющему своего нового поместья и поверенному покойного дядюшки, что не сможет в ближайшее время приехать, однако надеется вскорости навестить тетушку. Разумеется, он упомянул, что готов оплачивать любой необходимый уход за престарелой родственницей.
Мысль его по поводу разоблачения заговора не совсем еще оформилась. Были какие-то ощущения, предчувствия - Мишелю казалось, что стоит подумать еще немного, и он поймет, кто же стоит за всем этим безобразием. Особенно настораживало то, что в книге упоминались вещи, которые могли знать только непосредственные участники событий.
Одно радовало – Иван совершенно точно не имел к заговору никакого отношения. То, что было написано в книге о нем, а главное, о Ксении, полностью исключало его участие. При всем при этом почерк иллюминатов прослеживался совершенно четко. Но иллюминаты уничтожены… Или нет?
Мишель решил, во что бы то ни стало, узнать, кто такой этот мистер Смит, проследить за ним, если угодно. Он в этом деле, конечно, профан, но, может быть, именно поэтому ему повезет? Мишель слышал, что у некоторых преступников есть так называемый, «нюх» на полицию. Может, этот «нюх» и помогал Смиту уходить от слежки? Значит, необходимо почаще видеться со своими юными друзьями.
И все же, кто бы ни были эти злокозненные авторы пасквиля, они не могли знать всего того, что написали. Не общаются же они с духом Спартака? Вот, кстати, еще одна странность – по книге выходило, что Спартак совершил самосожжение еще в Париже. Странно это. Очень странно. Не стали бы иллюминаты так писать. Или стали бы? Сплошные вопросы без ответов.
Мишелю очень хотелось предостеречь молодых офицеров от общения с мистером Смитом и ему подобными, но он понимал, что его слова могут оказать обратное действие.
Он хорошо помнил свое восхищение Спартаком. Конечно, тот состав, которым старик его исправно потчевал, сыграл свою роль в этом слепом обожании, но и без него ореол романтики и тайной борьбы против тирании мог привлечь почти любого юношу, тем более Мишеля.
Мишель счел себя обязанным помочь друзьям не совершить тех же ошибок, что он сам сделал несколько лет назад. Не доверить свои мысли и чувства людям, которые используют революционную горячность в неблаговидных целях. Тем более, если найти Смита и его шайку побыстрее, то внимание конторы Петра в отношении гвардейских полков хоть немного да ослабнет. Совсем это внимание не нужно. Мало ли, что эти юноши могут наговорить. Лучше, если их разговоры не услышат ни иллюминаты, или кто они там, ни Тайная канцелярия.
Мишель стал претворять в жизнь свой план, вместе с этим стараясь уловить все ускользающую мысль о том, кто же может стоять за всем этим. Разгадка была где-то совсем близко, но вот где? Платон все торопил. Он не мог находиться в бездействии, но план Мишеля не предполагал участия Толстого. После, когда хоть что-то будет известно точно, Платону найдется дело, а пока…
Мишель понимал, что Платон изнывал не только от бешенства по поводу книги, не только от бездействия, но и от нового разрыва с Ксаной Маковской. Толстой все еще не желал об этом говорить, что было на него совсем не похоже, правда, по тем немногим фразам, что у него вырвались, Мишель составил себе некое представление о том, что произошло.
Толстого было очень жаль, но разрыв друга с Ксаной угнетал Мишеля еще и потому, что это почти лишало Мишеля надежды на встречу с Юлией. Ксана, оказывается, была близкой подругой Юлии, значит, с ее помощью можно было бы организовать визит. После приезда Юлия еще ни разу не показалась в столичном свете, ходили слухи об ее скором отъезде из страны, и Мишель боялся, что более никогда не увидит ее.
Навестить ее без приглашения было бы, конечно, совсем неучтиво, но Мишель пренебрег бы приличиями, если бы знал ее нынешний адрес. Еще до отъезда в Тифлис Юлия съехала из своего прежнего дома. Ну и где же ее теперь искать? Не просить же Петра о помощи? Мишель усмехнулся, представив себе лицо Петра, если все же попросить его о такой услуге.
Варино новое письмо опять внесло сумятицу в мысли Мишеля. Хотя с чего бы? Написано спокойно, без истерик, на вы, правда, но все письма Вари после тех двух первых были именно с таким обращением. Мишель и сам обращался к жене в письмах так же:
«…Считаю необходимым сообщить Вам о моих планах на Пасху, хоть из письма Ольги я поняла, что Вы в курсе предложения Черкасовых, все же пишу – я намерена вместе с детьми отправиться в небольшое путешествие. Сначала мы заедем на несколько дней в Невревку, а после отправимся в гости к тетушке. Там, в Черкасово, нас встретит Ольга с детьми, позже к нам присоединится Петр и Иван с семьей. Возможно, что приедет Платон Платонович с сыном. В свете этого хочу спросить Вас, не против ли Вы моего присутствия в Черкасово на Пасху? Возможно, Вы сами бы хотели провести там праздники? Если мой приезд туда нарушил Ваши планы, то прошу меня извинить.
Я отдаю себе отчет, что Вы вовсе не хотите видеть меня, однако Ольга была очень настойчива. Возможно, она хочет, чтобы мы с Вами встретились. Поверьте, что я не имею никакого к этому намерению отношения. Если мой приезд в Черкасово чем-то Вам помешает, то еще не поздно все изменить. Правда, мы выезжаем уже через три дня, но Вы можете написать мне в Невревку. Я получу письмо по приезде туда, и, если Вы желаете, сразу же вернусь домой. А детей оставлю на попечение Ольги и тетушки…».
Мишель уже ничего не понимал, кроме того, что Варя совершенно не желает его видеть. Настолько, что готова бежать из Черкасово при одной мысли, что он может там появится. Ужасно! Почему все так? Разлюбила… больше тут ничего не придумаешь, пора смирится с этим! Разлюбила и полюбила кого-то другого!
Мишель шел по улице, полностью погрузившись в мысли о жене, он даже поначалу не понял, что элегантная дама, едущая в экипаже, уже давно старается обратить на себя его внимание.
- Господин Лугин! Здравствуйте! Вы что, не узнаете меня?
- О, Господи! Мадам Юлия! Вы? Простите! Я задумался.
Мишель почувствовал, что напряжение последних месяцев отпускает его. Как хорошо, что встреча все же произошла!

***

Мишель был очень рад видеть Юлию. Очень-очень. И она тоже, по всему видать, была рада встрече. Они говорили, говорили, говорили без остановки. Перескакивали в разговоре с предмета на предмет, а то вдруг смущенно замолкали. Французские слова сменяли русские, вежливое «вы» неожиданно пропадало и появлялось нежное «ты», а потом все заново. Кучер ехал и ехал, не спрашивая дороги. (Потом выяснилось, что почти три часа они ездили около дома Юлии).
- Вы, наверное, совсем замерзли, Юлия? – Мишель с удивлением услышал, как его карманные часы сыграли мелодию, которая всегда звучала в шесть пополудни. А ведь совсем недавно было три часа!
- Действительно, замерзла.
- Я отвлек вас своими разговорами. Вы, верно, давно опоздали туда, куда ехали? Вас наверняка заждались…
- Я возвращалась домой от подруги. У нее неприятности. Когда утешаешь кого-то, собственные горести кажутся такими мелкими! Так что, кроме накрытого к чаю стола, меня никто не ждет. Но даже если бы я спешила, то встреча с вами заставила бы меня отложить любое дело. Знаете что? Поедемте со мной! Давайте выпьем вместе чаю, хотя уже и поздновато для него. Вам тоже необходимо согреться. Или… вы спешите?
- Нет, я никуда не спешу, - Мишель решил отложить визит к своим друзьям из Семеновского полка, - у Толстого нынче дела по службе, так что возвращаться в пустую квартиру… Я же говорил вам, что приехал один, без семьи?
- Говорили.
- Ну вот, я бы с удовольствием зашел, но прилично ли это будет?
- Бросьте, Мишель, - улыбнулась Юлия, - неужели я не могу пригласить в дом старого друга, с которым не виделась почти шесть лет (кстати, как забавно – последняя наша встреча тоже была в экипаже), только из-за того, что это может показаться кому-то неприличным? Я уже давно научилась не обращать внимания на сплетни. И потом… мне пока не хочется расставаться с вами…
- А мне не хочется покидать… тебя, – тихо произнес Мишель, намеренно выделив последнее слово.
В полумраке кареты это не было заметно, но Мишель мог бы поклясться, что щеки Юлии запылали так же, как его. Он помнил, как легко краснела эта женщина, странно, но на сцене эта черта совсем не проявлялась. Ему очень захотелось снова ощутить прикосновение ее пылающей бархатистой кожи.
Мишель, осторожно снял перчатку, протянул руку и кончиками пальцев легко коснулся щеки Юлии. Вздох, который одновременно вырвался у них из груди, прозвучал как набат. В подушечки пальцев как будто вонзили миллионы крохотных раскаленных иголочек, а потом эти иголочки распространились по всему телу.
Сидя за чайным столиком, Мишель недоумевал, неужели именно эту женщину он только что страстно целовал в карете? Зайдя в дом, она покинула Мишеля буквально на минуту, а вернулась абсолютно преображенной. Весь ее вид, казалось, говорил о полной неприступности. Не было ничего! Не было и быть не могло! Сейчас они выпьют вместе чаю, поговорят и распрощаются.
Мишель улыбнулся, постаравшись эту улыбку скрыть. Конечно, было! Не приснились же ему прикосновения рук Юлии, рук, с которых таинственным образом исчезли перчатки. А жаркие тесные объятия и сладкие поцелуи? А этот сводящий с ума тонкий запах духов! Вербена? Пачули? Что это? Мишель почему-то никак не мог определить дразнящий запах. Еще совсем чуть-чуть, и остановиться было бы невозможно. Но, право же, любовные игры в карете – фи! Да еще при такой погоде! Тем более, если до теплого дома два шага.
Конечно, все слишком быстро. Нужно подождать, успокоиться, подумать… Хотя думать-то и не хотелось. Сразу же неизвестно откуда появлялись мысли о Варе и угрызения совести. Ну уж нет! Она сама во всем виновата! Мишель вспомнил ее последнее письмо и особенно постскриптум:
«… Я очень надеюсь, что эта поездка пойдет на пользу Алеше и Лизаньке. Да мне и самой хочется увидеться, хоть ненадолго, с родственниками и старыми друзьями…».
Надобно еще выяснить, каких таких старых друзей имеет Варя в виду! Не собирается ли господин Степанов в Невревку на Пасху? То-то она туда так рвется! Все! Пусть делает, что хочет! Но, в таком случае, и он имеет право делать что угодно! Вот! Пожалуй, пришла пора вспомнить юность и пустить в ход весь арсенал соблазнения.
Все эти приемы, которые так любит поминать Толстой. Он уверен, что сам изобрел их. Забавно. Похоже, осада предстоит долгая, несмотря на то, что их с Юлией явно тянет друг к другу. Сейчас она показала, что не намерена повторять прежние ошибки. Что ж, тем интереснее будет разубедить ее. И больше никаких мыслей о Варе! Надоело!

***

- Вы знаете, Мишель, - Юлия выглядела абсолютно спокойной, - у меня к чаю есть прекрасное варенье. Крыжовенное. Вы любите?
- Да, очень, - Мишель постарался взять себя в руки.
Крыжовенное варенье и вправду было его любимым, но, к несчастью (или к счастью), напоминание об этом варенье пробуждало множество воспоминаний. Очень личных. Вот честное слово, если бы Мишель хуже знал Юлию, он бы подумал, что она намеренно дразнит его. Неужели же она не понимает, как действует на мужчину вид ее губок, которые, чуть приоткрываясь, медленно вбирают в себя розовые прозрачные продолговатые половинки ягод. Одну за одной, одну за одной. А какое крыжовенное варенье варят в Черкасово! Прекрасное просто!
Наваждение какое-то. И этот запах духов! Какой необычный. Так и хочется приблизиться и понять, о чем же шепчет этот странный аромат. А Юлии будто и дела нет до состояния ее гостя. Сидит такая чопорная, похожая на гувернантку. И тут же этот запах парижских духов, который сводит с ума. А на строгом платье блонды цвета слоновой кости, которые наверняка стоят целое состояние. И из-под аккуратных локонов то и дело выглядывают розовые ушки! (А Варя все же совсем не умеет одеваться! Вернее, одеваться так, чтобы немедленно хотелось раздеть… Нет, опять не так! Раздеть не потому, что наряд безвкусен, а потому, что… И духами Варя не пользуется, только иногда черемуховой водой…).
- Мишель, почему вы ничего не едите? Вам не нравится варенье?
- Варенье просто великолепное! – Мишель еле нашел в себе силы, чтобы ответить.
- Но вы же не съели ни ложки, как же вы можете судить?
- А я смотрю на вас и вижу, насколько оно вам нравится, значит, варенье очень вкусное.
- Вкусное… меня Ксана Маковская этим вареньем все время угощает. Она его любит безумно. Любила… она отчего-то изменила свое отношение к нему. Совсем недавно сказала мне, что и ложки более не съест. Мишель, отчего…
- Что, Юлия? – Мишель с трудом понимал, о чем идет речь.
- Хорошо, - Юлия приняла решение, - вижу, что светская болтовня нам не поможет. Придется поговорить начистоту. Ах, Мишель, какое это счастье -поговорить с человеком начистоту! И знать, что он тебя поймет. Вы же поймете меня, правда?
- Правда. Я догадываюсь, о чем пойдет речь, только прежде…
- Что?
- Позвольте-ка…
Мишель встал с кресла и обошел маленький чайный столик кругом.
- Можно? – не дожидаясь ответа, он присел на канапе рядом с Юлией.
- Мишель! – неизвестно, чего в ее голосе было больше: удивления, возмущения или… надежды?
- Нет, нет, - пробормотал Мишель, осторожно отводя темный локон от щеки и утыкаясь носом в некую точку за маленьким ушком Юлии, - потрясающий запах, скажите, какие это духи? Я совсем измучился… я больше не могу… гадать, что это за запах…
- Это… это… особая композиция, - голос Юлии дрожал, но она все еще пыталась делать вид, что ничего необычного не происходит, - ее делают специально для меня, на заказ. Мишель… мы не можем… вы сами не простите себе, если… я теперь свободна, а у вас семья… мы же хотели поговорить!
- Да-да… поговорить… - Мишель очень хотел поцеловать это ушко, которое просвечивало розовым, как половинка ягоды крыжовника, и наверняка было таким же сладким, - простите меня, сам не знаю, что со мной случилось.
Мишель пересел в свое кресло. Позже он очень удивлялся, что оказался способен на такой подвиг. Вести сейчас беседу было для Мишеля так же невозможно, как… как танцевать (да, танцы исключались совершенно точно!), но он все же постарался сосредоточиться. Наваждение какое-то! Да что о нем подумает дама! Встретились спустя шесть лет, и вот он, солидный взрослый женатый мужчина, ведет себя, как шестнадцатилетний мальчишка, который может думать только об одном!
А с другой стороны – их же совершенно недвусмысленно тянет друг к другу. И с этим ничего нельзя поделать. Именно поэтому он решил, что непременно соблазнит эту женщину. (И тут совершенно ни при чем мысли о Варе! Не к месту они!) Да, но соблазнит, а не накинется в первый же вечер, как фавн какой-то! Голова кругом! Разум – одно, тело – другое, сердце – третье! Разорваться, что ли! Мишель и представить себе не мог, что когда-нибудь будет всерьез думать об измене жене. Если, конечно, вот это все можно назвать серьезными раздумьями.
- Мишель, что с вами творится? – Юлия прервала затянувшееся молчание.
- А вы не догадываетесь?
- Я… догадываюсь. Глупо было спрашивать. Мишель… а как же ваша семья?
- Зачем вы вспомнили об этом?
- Не знаю… нет, знаю! Я хочу, чтобы… как же с вами трудно! Именно потому, что так легко! Мы ведь можем совсем не говорить, и так все понятно, но поговорить необходимо. Мы с вами так долго не виделись, а кажется, что прошло всего несколько дней…
- Знаешь, я так себя ругаю, что не навещал тебя, когда мы приехали в Петербург из Персии, но…
- Мишель, я же сама тебя попросила об этом.
- Ты не просила.
- Но недвусмысленно намекнула. Я опасалась…
- Что мы не сможем сдержаться… да, я тоже этого опасался! Но тебе нужна была тогда поддержка друга…
- Мишель, если бы мы могли быть только друзьями и никем больше, мы бы сейчас не вели этот разговор!
Мишель вроде бы и не покидал своего кресла, но каким-то образом вновь оказался на канапе рядом с Юлией. О, это дьявольское изобретение! Два человека могли сидеть на нем, только очень тесно прижавшись друг к другу. Объятия были неизбежны, и конечно, Мишель не упустил возможности слегка прикусить розовое ушко, которое так долго дразнило его.

***

- Мишель, постойте! – Юлия хотела сказать что-то еще, но не успела.
- Нет, нет, я без доклада! Юлия, мне надо тебе такое рассказать… ой! – Ксана Маковская застыла у дверей, прижав руки к лицу.
Юлия схватила со стола первое, что ей попалось под руку – вазочку с крыжовенным вареньем - и попыталась принять непринужденную позу. Одновременно с этим Мишель начал подниматься с канапе, машинально стараясь закрыть Юлию от взгляда того, кто вошел. Он даже не успел осознать, кто это. Так как канапе действительно было очень тесное, и из-за всеобщего волнения случилась маленькая катастрофа – поднимаясь, Мишель задел локтем вазочку и варенье выплеснулось на него. Все застыли.
- О, Боже! – Ксана засмеялась против своей воли. - Я не вовремя, простите, простите, простите! Это все из-за меня! Юлия, я просто не думала застать у тебя, о…. еще раз извините меня! Я сейчас уйду, вернее, уже ушла. Нет, нет! Не надо меня провожать. Считайте, что меня здесь вообще не было! Я ничего и никого не видела!
И она исчезла так же внезапно, как и появилась. Мишель и Юлия посмотрели друг на друга, на дверь, снова друг на друга и вдруг засмеялись. Мишель наконец-то распрямился во весь рост, а Юлия поставила на стол злополучную вазочку.
- Бог из машины, - сквозь смех произнесла она.
- Что? – Мишель осматривал свой костюм и пытался вытряхнуть ягоды из волос.
- Я говорю, что Ксана появилась как богиня из античной трагедии. Бог из машины. Пришла и все расставила по своим местам.
- Юлия, - Мишель посмотрел ей прямо в глаза, - я… мне нет прощения, я повел себя… как стыдно!
- Не вы один, - Юлия опустила взгляд, - боюсь, если бы Ксана не пришла, то…
- Вы бы удержали меня от… от того, что… простите! Вам сейчас и так нелегко, а тут еще я. Ваша репутация… может быть, мне стоит поговорить с вашей подругой?..
- Вам не в чем извиняться передо мной! Ксана никому ничего не скажет. Она действительно не ожидала застать сейчас в моем доме мужчину, да еще в такой ситуации… Я сама с ней завтра поговорю. А о моей репутации не беспокойтесь. Все в порядке. Ничего не произошло страшного, кроме… ох! Ваш костюм и прическа! Как же вы...
- Не беспокойтесь, я сейчас немного почищусь и уйду. Все хорошо. Я надеюсь, что вы не откажете мне в просьбе увидеть вас еще раз, позже? Обещаю, что мое поведение будет безупречным, - Мишель улыбнулся уголками губ, хотя ему совсем не было весело.
Появление Ксаны, которое было против всех светских правил, само по себе выбило его из колеи, но это варенье! Мишель мог бы поклясться, что за секунду до того, как вазочка перевернулась, он видел Варю. Ее глаза были заплаканными, а губы дрожали. Как же он мог настолько забыться! Наваждение какое-то. И перед Юлией стыдно!
- Никуда вы не пойдете в таком виде, - Юлия была настроена решительно, - Прохор, Прохор! Вели нагреть воды. А вы садитесь, не бойтесь испачкать кресло.
- Юлия, если вы мне дадите свой экипаж, то все устроится просто замечательно. Я поеду к Толстому на квартиру и там прекрасно вымоюсь, и велю вычистить одежду.
- Да, а пока будете ехать, простынете. Я не отпущу вас. Останетесь здесь до утра.
- Гм… - Мишель покраснел.
- Разумеется, если пообещаете вести себя только как друг и ничего более. Вы можете дать такое обещание? – Юлия была очень серьезна.
- А если нет?
- Что ж, тогда вы все равно останетесь здесь (и даже не вздумайте возражать!), а я переночую у Ксаны. Моей кузины еще нет в городе, а то бы я поехала к ней. Впрочем, Ксана будет рада меня видеть, она сейчас, скорее всего, сгорает от любопытства.
- Конечно, я буду вести себя только как ваш друг и ничего лишнего себе не позволю.
- Я так и знала, что вы просто поддразнивали меня, - Юлия слегка улыбнулась, - я же, со своей стороны, тоже даю такое обещание. Это наваждение… я очень благодарна Ксане за ее появление, зря вы считаете, что я смогла бы вас остановить, но зато потом…
- Мы оба раскаивались бы в этом всю жизнь! Вы прекрасная женщина, и то, что есть между нами, нет-нет, позвольте, я договорю, иначе я не смогу вернуться к этому разговору уже никогда. То, что есть между нами, это прекрасно, но я не должен был себя так вести. Это непорядочно, в первую очередь, по отношению к вам. Что я могу вам предложить? Я женат и должен помнить о семье, несмотря ни на что, даже если моя жена… я не знаю, как оправдаться перед вами. Теперь вот еще это… если я останусь здесь до утра, то могут пойти слухи…
- Мишель, сейчас вы пойдете мыться, а потом поговорим. Сколько раз вам объяснять, что я не боюсь сплетен, мне все равно. Другое дело, если бы… я бы не смогла вас оставить раньше из-за опасений за вас же, но моего возлюбленного Искандера больше нет, а императору все равно. Впрочем, если уж вы так хотите искупить свою вину, которой нет, то…
- Все, что угодно! Требуйте!
- Я не буду требовать, просто хочу попросить – будьте со мной откровенным, я так устала от недомолвок, лжи, каких-то глупых интриг. Хочется поговорить по душам.
- Мне тоже, - тихо сказал Мишель.
- Для этого и существуют друзья?
- Конечно!
- И вы мне расскажите все-все?
- А вы?
- И я!
- Вот и прекрасно.

***

Мишель сидел у камина в очень странном наряде. Так как у Юлии, конечно же, не нашлось мужского халата, то Мишелю выдали целый ворох одеял, в которые он и закутался. Юлия велела накрыть ужин прямо здесь, у огня. В этом было что-то очень романтичное, но Мишель запретил себе думать о какой-либо романтике по отношению к этой женщине.
Он не понимал, как вообще такое могло с ним произойти. Конечно, он очень хотел увидеть Юлию, и не только назло Варе, но и как умного чуткого друга, с которым, как Мишель знал, можно было посоветоваться. Друг-женщина - это прекрасно, она, скорее всего, сможет объяснить то, что казалось непонятным в Варином поведении. С Толстым не поговоришь так начистоту именно потому, что дело касается Вари, да и ничего конкретного ведь нет, а мелочи и ощущения Платон обычно не склонен принимать во внимание. Вернее сказать, вид делает такой, но от этого не легче.
Прекрасно! Увидеться, поговорить, посоветоваться, но не так же! Мишель знал, что его встреча с Юлией была бы Варе неприятна, но не собирался от нее отказываться, даже немного злорадствовал, но не более того! Ну, вспоминал украдкой ту единственную ночь, которую они провели вместе, но сам же себя и корил за это. Не собирался он изменять, а как увидел Юлию, так чуть с ума не сошел. Боже, это ужасно! А если с Варей случилось то же самое? Внезапный ураган страсти... Смогла ли она удержаться? А если не смогла, то так ли она виновата?
Мишелю стало не по себе от одних мыслей о том, что Варя могла испытывать к кому-то те же чувства, что он испытывал к Юлии. Это ужасно! Невозможно! Немыслимо! А сам-то хорош! Ничего не скажешь. Все успокоиться не можешь. Надо было не варенью опрокинуться, а бочке с холодной водой, может быть, тогда мысли бы вернулись в нужное русло.
- Сейчас подадут ужин, - Юлия вошла в комнату.
Мишель посмотрел на нее и понял, что даже бочки холодной воды было бы мало.
Ужин прошел в молчании. Но никакой неловкости не было. Просто каждый думал о своем. Когда унесли приборы, Юлия наполнила бокалы и серьезно посмотрела на Мишеля.
- А теперь рассказывайте, что у вас произошло.
- Да ничего особенного.
- Мишель!
- Просто я уехал от семьи, вот и все, - Мишель грустно усмехнулся.
- Но как же это? Отчего? Что произошло? – Юлия была сильно удивлена. Кто угодно мог так поступить, но Мишель?!
- Или ничего, или слишком многое, это как посмотреть.
- Мишель, но вы же так любили свою жену, простите, но должно было произойти что-то из ряда вон выходящее, чтобы вы бросили семью! Или… любовь прошла?
- Я не знаю. Если коротко, то я просто перестал понимать Варю, мне вдруг показалось, что рядом со мной чужая женщина.
- Мишель… расскажите мне все, я понимаю, что моя просьба не совсем обычна, особенно в свете…
- Юлия, - Мишель прервал покрасневшую женщину, - я и хотел вам все рассказать и посоветоваться, но теперь… может быть, вам будет неприятно выслушивать мои семейные истории?
- Мишель, мы с вами друзья?
- Конечно, друзья!
- Друзья, несмотря ни на что?
- Да.
- То, что было… для меня это не меняет ничего в нашей дружбе, а для вас?
- Нет!
- Тогда вы можете рассказать мне все, я выслушаю вас как друг и дам совет, если смогу. Если бы вы знали, как мне не хватало друга-мужчины все эти годы! Иногда мне казалось, что мужчины и женщины настолько разные, что даже с помощью любви не могут до конца понять друг друга.
- Может быть, в любви все дело? Она мешает трезво взглянуть на вещь или человека и понять его… хотя мне тоже не хватало дружеского участия женщины. Иногда нам всем необходимо что-то понять, а наши возлюбленные не способны помочь в этом.
- Как вы только что сказали, Мишель, любовь только мешает. Но без нее нельзя.
Мишель принял решение. Он расскажет все (ну, почти все), что произошло у них с Варей, может быть, разговоры о жене помогут ему вернуть трезвость рассудка. Он чувствовал себя опьяневшим, но вовсе не от прекрасного вина, которым потчевала его Юлия. Во время ужина ему вроде бы удалось собраться с мыслями и успокоиться, но вот эти разговоры о любви…
Нет, нет и нет! Он женатый человек и не оскорбит ни себя ни жену, какой бы она ни была, связью на стороне. К тому же это было бы непорядочно и по отношению к Юлии, видно, что ей сейчас нелегко. Кому, как не Мишелю, знать, насколько сильно любила Юлия своего Искандера, может быть, и сейчас любит. Она старается не показать своего горя, и стремится помочь другим, но…
- Что ж, Юлия, - откровенность за откровенность! Помните, мы договорились? Я рассказываю все вам, вы – мне.
- Хорошо, но вы первый!

***

Рассказ затянулся далеко за полночь. Мишель говорил и говорил - то, что копилось в нем годами, требовало выхода. Нет, он не жаловался на Варю, просто рассказывал о том, что ему оставалось непонятным в ней все годы брака. Особенно подробно он остановился на последних месяцах перед отъездом. Ему почему-то не было стыдно признаваться в своих ошибках, как было стыдно перед Платоном.
Мишель даже забыл на какое-то время, где он находится и кому все это рассказывает. Юлия слушала так внимательно и доброжелательно, что одно ее присутствие помогало высказать то, что Мишель не мог поведать никому ранее, то, что скрывал даже от самого себя. Он старался говорить как можно беспристрастнее, но сам чувствовал, что выходит плохо, особенно когда речь зашла о Степане.
- Мишель, постойте-ка! Вы что, думаете, что ваша жена могла вам изменить?
- Я не говорил этого!
- Но думали?
- Нет! – резко ответил Мишель, но потом смутился. - Думал.
- Это очень глупо! Ваша жена вас любит, по вашему рассказу понятно, что она всячески старается вам помочь, другое дело, как у нее это выходит.
- В том-то и дело, что она очень изменилась.
- Мишель, ну не могла Варя так поступить, да и то, что вы мне рассказали, можно объяснить ее нервическим состоянием из-за того, что управляющий вас так обманул. Простите… вас еще что-то беспокоит?
Ну, вот и все. То, что беспокоит, нельзя обсудить ни с кем. Тем более, не с Юлией. Все, что угодно, только не это! Но как объяснить, что не можешь ничего объяснить? Она обидится? Или нет? Варя бы точно обиделась, если б человек пообещал полную откровенность и дружбу, но при этом постарался что-нибудь скрыть. Ну кто за язык-то тянул?! Неужели забыл, насколько эта женщина проницательна? Мишель подумал, что если, в довершение ко всем несчастьям, потеряет дружбу и доверие Юлии, то это будет последней каплей.
- Юлия, меня действительно беспокоит еще одно обстоятельство, - Мишель решил не лгать, ложь она бы почувствовала сразу, - но я бы не хотел о нем говорить, просто это очень личное, и касается не только меня. Не обижайтесь, прошу вас.
- Мишель, что вы! Я вовсе не собиралась обижаться, у каждого человека есть в душе потайные ларчики, которые не открывают никому, ни самым близким друзьям, ни возлюбленным.
- Знаете, мне раньше казалось, что если люди любят друг друга, то они должны делить все, любое душевное движение должно быть обнажено для возлюбленного, но потом я понял, что иногда такая открытость приносит только боль. Я рассказал Варе о той ночи в Персии.
- Я знаю. Поняла по тому, как изменилось ее отношение ко мне. Впрочем, она и ранее меня не очень-то жаловала.
- Простите, я должен был поговорить об этом с вами, ведь дело касалось не только меня, но тогда не представилась возможность. Простите еще раз, я знаю, что вам было неприятно неприязненное отношение Вари.
- Ох, сначала мне действительно было неприятно, но мы с вами не обсуждали, стоит ли говорить нашим возлюбленным о той ночи, поэтому вы имели право поступать так, как хотели.
- Я пожалел о том, что сказал Варе правду почти сразу, но я не мог иначе.
- А я жалею, что не сказала Искандеру, но я тоже не могла иначе.
Мишель посмотрел Юлии в глаза и понял, что этот разговор был затеян явно зря. Он с удивлением понял, что злится на Юлию за то, что она догадалась взять с него слово вести себя исключительно как друг, ибо только данное обещание удерживало его сейчас. Что ж, злость поможет ему справиться с другими, куда более опасными чувствами!
Ох, нет, вряд ли она поможет! Тогда, в ту ночь он был безмерно зол на Юлию за то, что она устроила свадьбу Вари и Платона. Только сейчас он понял, как же злился тогда на нее. Ну и во что эта злость вылилась?
Теперь Мишель разозлился уже на себя. Глупо, в самом деле. Неужели он не может обуздать свои чувства? Он мужчина и не должен перекладывать ответственность за свою слабость на женщин. Ни на Варю, ни на Юлию. Это недостойно. Мишель принял решение, и на душе сразу стало легче.
- Юлия, не думайте, что я не ценю вашего гостеприимства, но мне пора идти. Волосы уже высохли, а одежду мою наверняка успели вычистить. Мне бы очень хотелось продолжить наш разговор. Правда, хотелось бы, но не сейчас.
- Я велю подать экипаж, - Юлия светски улыбнулась.
Мишель посмотрел ей в глаза и подумал, что такое полное понимание, как у них, удивительно, сейчас за пустыми словами прощания скрывается совсем другое, и они оба это знают. Эта встреча, скорее всего, будет последней - так правильно, так нужно. Впрочем, намеренно прятаться друг от друга они не будут, если встреча все же произойдет, ничто не помешает им общаться, как добрым знакомым.
Мишель приехал на квартиру к Платону в четвертом часу утра и, к своему удивлению, застал друга в совершенном волнении. Платон ходил из угла в угол и нервно курил огромную трубку.
- Ты где был?!

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24-09, 08:02 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
***

- Какая разница, Платон? – у Мишеля не было настроения разговаривать с кем бы то ни было.
- Я волновался!
- Я что, ребенок, чтоб за меня волноваться? Или барышня? И вообще, ты-то сам что здесь делаешь? Я думал, ты занят будешь по службе всю ночь.
- А, значит, я должен быть благодарен, что ты не пришел уже после того, как рассвело?!
- Платон, что за сцены?! В конце концов, я могу съехать, если мой поздний приход так тебя задел! – Мишель вспыхнул.
- Мишель, постой, я же не в этом смысле… послушай-ка меня. Я освободился сегодня довольно рано и решил прогуляться…
- Прогуляться? – Мишель улыбнулся помимо воли, - ты?! Просто прогуляться? В такую мерзкую погоду?
- Прогуляться. Да. Просто прогуляться, - твердо сказал Платон, - может быть, Платон Толстой обожает прогуливаться именно при такой погоде!
- Ладно, и где же ты гулял?
- Это тебя надо спросить, где же ты гулял-то сегодня, гулена?
- Гм, ты, верно, Платон, осматривал архитектурные достоинства некоторых столичных домов? Например, прекрасный дом у Ксаны Маковской… Платон,
Платон, тише ты, гостей убивать нельзя! – Мишель отошел от греха подальше в дальний угол комнаты, очень уж выразительное лицо было у его друга.
- Ладно, ладно, я найду, как с тобой сквитаться! – проворчал Платон. - Не до того сейчас. Я действительно был неподалеку от дома Ксаны, и не надо смеяться! Я там оказался случайно. Ну что ты так смотришь-то на меня?
Платон неверно истолковал выражение лица друга и уже готов был обидеться всерьез. К счастью, Мишель вовремя пришел в себя и успокоил Толстого. Кто бы еще его успокоил! Он-то ведь просто пошутил насчет Ксаны и ее дома, просто хотел подразнить друга, но если Платон действительно был там, это могло обернуться большими неприятностями. Ксана Маковская жила в квартале от нынешнего дома Юлии.
Проклятое воображение тут же нарисовало яркую картинку. Вряд ли такое могло бы случиться, но чем черт не шутит! Платон не зря прогуливается поблизости от дома Ксаны, наверное, хочет помириться, да не знает, как, или вообще не отдает себе отчета в этом желании. Вот он видит Ксану, которая направляется в гости к кому-то, живущему неподалеку. Пара пустяков узнать, чей это дом и, пользуясь знакомством с хозяйкой, войти туда вслед за Ксаной, не прервет же она визит, который начался минуту назад?
Такие импульсивные и дерзкие поступки вполне в духе Платона. Да уж, ему бы явилась прелестная картина! Спешите видеть: «Мишель в крыжовенном варенье, или застигнутые на месте преступления!». Даже подумать об этом страшно! Разумеется, пришлось бы драться на дуэли. Платон, скорее всего, счел бы своим долгом встать на защиту Вари. Конечно, будь Мишель женат на ком-то другом, тогда Платон только бы повеселился от души над комичным положением, но Варя - это Варя.
Мишель был очень рад, что Толстой давно разлюбил его жену, а скорее всего (сам Мишель это понял совсем недавно), и не любил по-настоящему никогда, но это ничего не меняет. Или, напротив, меняет все? Мишель на месте Толстого обязательно бы послал вызов. Только как же это на месте Толстого?
Вот Варя жена Платона (невыносимо!), вот Платон ей изменяет с женщиной, к которой Варя безумно ревнует (да как он посмел причинить Варе боль! Да убить его за это мало, негодяя!), а Мишель застает его с этой женщиной… пожалуй, до вызова бы дело не дошло. Мерзавец был бы убит на месте, не успев утереться от варенья! Однако так ли повел бы себя Платон? Вряд ли. Скорее всего, был бы и гнев против Мишеля, и вызов в запальчивости, но до дуэли, а тем более убийства на месте, дело бы не дошло.
Все эти мысли мелькали очень быстро, но одну, самую главную, Мишель успел поймать. Он любит Варю! Любит очень сильно, так, что готов уничтожить всякого, кто посмеет ее обидеть. Гнев такой силы, который испытал Мишель только что по отношению к гипотетическому неверному Варе мужу, он испытывал крайне редко. А поскольку все это совершил не Платон, и не кто-то еще, а сам Мишель, то гнев и должен быть направлен на самого себя. Хорошо еще, что не случилось непоправимого.

***

- Мишель, да что с тобой?! Ты будешь слушать или нет? Угадай, кого я встретил около дома Ксаны.
- Ксану, кого же еще? – машинально ответил Мишель, он все еще был полностью погружен в свои мысли.
- Нет! – Платон явно рассердился. - Не Ксану, а нашего старого доброго друга…
- Кого? Васю Шаховского, что ли?
- Да при чем здесь Вася! Мишель, о чем ты думаешь, а? У тебя такой вид странный… с таким выражением лица обычно о женщинах думают, и пришел ты поздно… Мишель, а ну-ка, признавайся! О даме думал сейчас?
- О даме, - честно ответил Мишель.
- Ну и как же зовут эту даму? – тон Платона стал угрожающим.
- Ее зовут Варвара Петровна Лугина, и она моя жена! – так же честно сказал Мишель.
- Тьфу ты! О жене можешь думать сколько тебе угодно, я только рад, но сейчас попробуй все же сосредоточиться и выслушать меня. Я встретил Моабад-хана! Он здесь, в Петербурге!
- Ну, спасибо тебе, Платон, за разрешение… - саркастически протянул Мишель, - что?! Кого ты видел?! Что он здесь делает, а?
- Вот то-то и оно! Уж мы-то знаем, как опасна эта персидская змея!
- Слушай, Платон, а ведь он вполне может стоять за всей этой историей с книгами, ну или, по крайней мере, довольно много об этом знать.
- Может, а как же.
- Платон, ты проследил за ним?
- Я попробовал, но улица была совершенно пустой, мне пришлось спрятаться, чтобы он меня не заметил. Вообще он, скорее всего, зашел в какой-то из домов по соседству, но вот в какой?!
- А ты уверен, что это именно Моабад-хан? Ты его сумел так хорошо разглядеть?
- Я его везде узнаю, мерзавца! Сначала-то мне его было отлично видно, а он меня не заметил, я в арке стоял. И не надо меня спрашивать, почему!
- А я и не спрашиваю.
- Ты улыбаешься!
- Платон, я вовсе не собирался тебя ничем обидеть. Какой-то ты в последнее время слишком нервный стал, надо попросить, чтобы Варя тебе выслала настойку от излишней нервической возбудимости.
- А сам-то чего ж ее не пил?
- Да я как-то забыл о ней, может быть, и стоило, - Мишель грустно улыбнулся, - не о том речь сейчас, что с Моабад-ханом?
- Я стоял в арке, он проходил мимо, остановился, огляделся, тут-то я его и разглядел, ничуть не изменился, собака! Огляделся, значит, и дальше пошел, и все, мерзавец такой, оглядывается! И ни одного экипажа, чтобы можно было спрятаться, улица вообще пустая. И освещена хорошо, как на грех. Дождался я, когда он за угол завернет, и – за ним, а его и след простыл! Значит, что? Значит, зашел в какой-то дом.
- Ты Петру сообщил?
- Нет пока.
- Отчего же?
- Я зашел к нему домой (знаешь, не хотелось записку оставлять в конторе), а дома его не оказалось. Ольга его ждала, они на какой-то вечер собирались, а его все не было… в общем, представляешь, в каком она расположении духа была. Я побыстрее оттуда ушел, даже не стал говорить, что у меня к Петру дело есть. Я уж лучше утром на службу к нему приду, и поговорим тогда нормально.
- Ну ладно, а за меня-то ты чего волновался?
- Так Моабад-то тебе отомстить грозился не в шутку. Если он в городе, то можно ожидать любой подлости. У Петра тебя не было, послал Федьку на квартиры к твоим приятелям из Семеновского полка, ты же вроде туда собирался сегодня? Там тебя тоже нет, и не было! Ну и что мне оставалось думать?!
- Да что угодно, я мог встретить знакомых, пойти к кому-нибудь на вечер…
- Мог, но ты всегда говорил, куда идешь, а тут…
- Я же думал, ты на службе будешь всю ночь, да и потом, почему я должен…
- Ничего ты не должен, конечно, просто тут и Моабад, и твое исчезновение.
- Прости, - Мишель сам не знал, что на него нашло, - что-то и я не в себе. Ну, теперь все отлично. Я вернулся, завтра мы поговорим с Петром, у него обученные люди, они быстро найдут Моабада, а может быть, и не только его.
- А ты уверен? Что-то они этого мистера Смита до сих пор поймать не могут.
- Что же мы можем сделать?
- А что если нам, Мишель, самим попробовать проследить за эти мистером Смитом, а? Пари могу держать, что он приведет нас к Моабаду, а уж с ним поквитаться я ни за что не откажусь, думаю, ты тоже? А уж если он за этими гнусными книжонками стоит…
- А Петру сообщать будем о том, что Моабад-хан появился? – Мишель был доволен – Платон, сам того не подозревая, предложил то, что задумал сам Мишель.
- Сообщим, конечно, попозже немного, лучше, если мы его первыми найдем, Моабадушку нашего, а то его просто арестуют и все - никакого удовольствия!
Мишелю и Толстому повезло почти сразу же. Они договорились, что Мишель будет проводить все вечера у тех самых молодых офицеров Семеновского полка, а Платон будет караулить неподалеку и примечать всех незнакомых и подозрительных господ, которые захотят подняться в квартиру, в которой происходили эти дружеские встречи.
Если Смит появится, то Мишель должен будет подойти к окну и постоять несколько минут. Когда же тот соберется уходить, Мишель должен был выйти следом. Далее они с Толстым вместе попробуют заняться слежкой. Сложность заключалась не только в том, чтобы выследить мистера Смита, но и в том, чтобы не попасться на глаза филеру, который следил за компанией офицеров. Не хотелось бы, чтобы Петр раньше времени узнал об их плане.

***

На третий вечер Мишель, сам того не ожидая, встретился, наконец, с таинственным мистером Смитом. Как раз перед самой встречей ему в голову вдруг пришло, что план, который они разработали с Толстым, полон несуразностей - и где только головы их были?! Впрочем, хорошо, что Толстой занялся этим делом – и сам хандрить перестал, и к Мишелю с расспросами не пристает о том, где и как он провел ту ночь. Сам же Мишель мог думать только о Моабаде.
Мистер Смит оказался весьма неприятным субъектом. Когда их представляли друг другу, Мишелю почудился некий огонек, мелькнувший в глазах Смита, огонек узнавания… Но ведь они не знакомы? Мишель бы помнил. Впрочем… кто знает.
Мишель чуть не забыл за раздумьями и воспоминаниями подойти к окну, чтобы подать знак Платону, когда все же вспомнил, то мистер Смит уже собрался уходить. Его визит был совершенно неприлично короток. Двух слов не сказал, зачем же вообще тогда приходить?
Впрочем, самому Мишелю пришлось распрощаться не менее поспешно. По плану, Мишель должен был попытаться заговорить с мистером Смитом на лестнице или у дверей, чтобы дать Платону время сориентироваться, но ничего не вышло. Загадочный мистер (кстати, не очень-то он похож на англичанина) исчез, как будто его и не было. Платона тоже не было видно. Может быть, он следит сейчас за этим мистером Смитом?
Мишель постоял, подождал, улица оставалась пустой. Это был еще один момент, который они с Толстым не продумали. Ну и что теперь делать? А вдруг Платону нужна помощь? Нет, спокойно отправиться домой Мишель никак не мог. Он решил отправиться туда, где Платон встретил Моабад-хана, ведь если они все правильно рассчитали, в чем Мишель уже начал потихоньку сомневаться, то мистер Смит направится именно к нему.
Мишелю почти сразу же удалось найти свободный экипаж. Когда он прибыл на место, то увидел все ту же картину – пустынную улицу. Никого! Совсем никого, как будто весь Петербург вымер. Впрочем, может быть, это и неплохо. Например, сейчас было бы совсем некстати появление Юлии, чей дом находился отсюда буквально в двух шагах. Мишель несколько раз прошелся из конца в конец короткой улочки, но ему это скоро наскучило.
Ничего не происходило, поэтому появление вдалеке экипажа Мишеля очень порадовало. Это было последнее приятное чувство, которое он испытал, дальше была боль. Как он не заметил нападавших? Ведь никого же рядом не было? Наверное, они вышли как раз из той двери, возле которой он так неосторожно задумался.
Мысли даже в такой момент не желали покидать Мишеля. Хорошая реакция позволила ему уклониться от первого удара, нацеленного в голову, правда, плечу сильно досталось. Двое громил с дубинками (значит, не хотят убивать, а только оглушить) - не справиться! Как болит плечо! И пистолет не поможет, тем более, что счет идет на секунды. А где-то за спинами громил маячит ненавистное лицо персидского мерзавца.
А удары продолжают сыпаться один за другим, и все труднее уклоняться от них хотя бы так, чтобы не попали в голову, и сдачи дать не получается никак. Хорошо еще, что громилы мешали друг другу, наверное, старались выслужиться перед хозяином. Один из ударов все же достиг цели – попал в висок, правда, на излете, но этого хватило. Мишель упал, но, падая, успел услышать такой знакомый крик: «Мишель! Держись! Я иду к тебе!». Потом еще какие-то крики, топот, звуки драки и погони, и, наконец, – блаженная тишина!
- Постойте, барин, давайте-ка посмотрим. Кажись, живой! А те-то мерзавцы успели сбежать!
- Ага, мы-то шум услыхали и сюда! А тут такое!
- А те-то нас углядели, да еще вон того господина, что от экипажа бежал, и деру!
- Теперь и не найдешь!
- Вы-то, барин, целы?
- Я-то цел, а вот мой друг… Мишель! Мишель! Очнись!
- Что здесь происходит, Трофим? О, Боже!
- Вы?! Здравствуйте, мадам, вас, наверное, ангел-хранитель Мишеля послал!
- Что с ним? Он… надеюсь, он жив? Мишель…
- Мадам, это ваши слуги? Ваш дом, следовательно, недалеко?
- Да вот он рядом совсем! Давайте перенесем Мишеля туда.
- Вот об этом я и хотел вас попросить, его нельзя сейчас перевозить на далекие расстояния. Я пришлю доктора.
- Я сейчас сама пошлю за доктором, самым лучшим! Мишель, вы обязательно очнетесь! Вы слышите меня? Все будет хорошо!
Мишель разомкнул на миг ставшие неподъемными веки, и увидел склонившегося над ним ангела.
- Варя, Варенька… - прошептали непослушные губы.

***

- Ну вот, Мишель, доктор говорит, что ты счастливчик! Только синяки и останутся, и то до поры до времени, а так – ни ран, ни переломов! Повезло! – Платон изо всех сил демонстрировал радость и беспечность. - Вот мы с Васей Шаховским видели как-то человека, которого дубиной огрели похожей… а впрочем, это грустная история, не надо ее. Точно ничего не болит?
- Платон, ну что ты, в самом деле! Как будто в первый раз! Все со мной в порядке: тошнота прошла, сознание при мне, в глазах не двоится…
- Хорошо! А то я испугался все же, особенно, когда ты начал с Варей
разговаривать. Правда, ты тут же в сознание пришел, но потом, ночью, снова Варю звал в бреду.
- А ты что, был со мной той ночью?
- Да я бы остался, но не смог – на службу вызвали. Рассказали мне…
- Кто?
- Кто-кто! Кто до утра с тобой сидел, а потом еще весь день не отходил, пока тебе лучше не стало! Так уж она за тобой ухаживала, что мое присутствие и не требовалось совсем! И продолжает ухаживать.
- А что она еще тебе рассказывала?
- Да мы и не виделись почти. Когда я здесь – она отдыхает. Ей тоже отдых нужен. Мы уж вместе с доктором ее пытались убедить, что тебе столько внимания уже не требуется.
- А про Варю я что говорил?
- Да я-то откуда знаю? Ладно, Мишель, если ты себя, действительно, чувствуешь лучше, то давай-ка поговорим о другом. Прежде всего…
- Прежде всего, ты Петру сообщил?
- Нет.
- Платон! Это необходимо сделать!
- И мы сделаем это! Вот поймаем Моабада и сделаем!
- Платон!
- Я всю жизнь Платон, ну и что? Тебе неприятностей мало? Представь-ка объяснение с Петром по поводу твоего присутствия здесь.
- Так вышло случайно.
- Конечно, но все же. Потом, не хочется мне в его глазах выглядеть эдаким неумехой. Если бы мы Моабада поймали, или выследили точно, где он прячется! Или уж этого Смита вычислили! А то опять одни загадки! И теперь эта шайка будет гораздо осторожнее! Их наверняка уже и след простыл.
- Наверное, ты прав, - сейчас ему лучше ни о чем не знать, слишком много мы ошибок сделали. Вот когда исправим их…
- Так и я о том же! Тебе, конечно, еще отлежаться надо несколько деньков, ну, ничего! Я пока порасспрошу кое-кого.
- Давай сначала поговорим о том, что произошло в тот злополучный вечер. Я так понял, что ты не выследил мистера Смита?
- Изволь, я по порядку расскажу. Увидел я этого каналью, когда он к парадному подошел, сразу мне и показалось, что это тот, кто нам нужен. Однако ты к окну не подошел, и я удивился. Потом, смотрю – стоишь, и почти сразу же этот субчик выходит. Раз - и юркнул в подворотню, я глазом моргнуть не успел. Ну ладно, думаю, - не уйдешь! Бегом за ним, тебя ждать времени не осталось. Уж он петлял, петлял, как заяц, но если Платон Толстой за дело взялся – от него никакому зайцу не скрыться. Гляжу, а он в экипаж садится. Я туда, сюда… нет экипажей! Ну не гнаться же пешком за лошадьми! А тут, как специально, невзрачная такая колымага едет. Я не растерялся, кинулся наперерез…
- Платон, а если бы убился, тогда что?
- Ты что, думаешь, Платону Толстому лошади могут сделать что-то плохое? Да мы с ними друг друга с полуслова, с полувзгляда понимаем! Они, лошадушки эти (кстати – каретка гадкая, а лошади, хоть и не видные, но прекрасных кровей, мне ли не знать!), отлично поняли, что мне помощь их нужна, и сами остановились. А в экипаже этом господинчик сидит. Увидел меня и кричать начал, мол, по какому праву, и так далее… Я ему объяснил, что крайне надо догнать кое-кого, и что я ему заплачу неплохо. Ну, видно, понял он, что со мной лучше не связываться, и согласился. Велел кучеру меня слушаться. Пока мы спорили, однако, этот мистер Смит уже успел уехать далеко. Сначала мне показалось было, что мы его экипаж видим, но обознался я. Покружили мы, покружили, и решил я ехать туда, где Моабад-хана видел. Экипаж менять времени не было. Поехали так. Хозяин экипажа, похоже, сам заинтересовался, потому что мне совсем не перечил. А дальше – увидел я, что тебя бьют. Выскочил и бросился на помощь. Эти двое решили и на меня наброситься, но тут прибежали люди, и те громилы предпочли скрыться, я было побежал за ними, но не решился тебя оставить. А хозяин экипажа оказался очень приятным человеком – и на помощь нам бросился, и потом за врачом съездил. Все хотел и в полицию сообщить, но я его отговорил. Жаль, имя я его так и не спросил.
- А ты видел Моабад-хана, когда ко мне бежал? - задумчиво спросил Мишель.
- Нет.
- Жаль. Был он там, я думал, может быть, ты заметил, куда он делся. Впрочем, скорее всего, в ту дверь, из которой они все и вышли.
- В какую дверь, Мишель? – удивился Платон.
- Ну как же! В ту, рядом с которой я стоял!
- Мишель, ту дверь я проверил в первую очередь. Она была закрыта снаружи на замок. Знаешь, огромный такой. Вообще, этот дом пустует.
- Странно… откуда же они тогда появились? И куда Моабад-хан пропал?
- Иллюминатские штучки!
- Точно. Платон, а кто живет в соседних домах? Ты узнал? Что их хозяева говорили о происшествии?
- Узнал. Слева от того дома, рядом с которым на тебя напали, дом вдовы полковника Гарихина. Говорят, полоумная. У нее в услужении только женщины, сидели, небось, и тряслись от страха. Так ни одна и не выглянула даже на шум. Справа – дом барона Торнхейма. Его слуги вышли, но уже после того, как все было кончено. Такие, знаешь, надутые все, спесивые. Небось, на хозяина похожи.
- Постой, постой… фамилия знакомая… это не тот ли…
- Ну да, помнишь Элен? Ну, еще недавно про нее и ее сестричку вспоминали? Мужу ее разрешили все же вернуться в Россию, только вместе они так и не живут. Привыкла она жить так, как хочет сама.
- Платон… помнится мне, выслали его при императоре Павле за шпионаж, а что, если…
- Думаешь, он был связан с иллюминатами?
- Возможно…
- А если тогда был связан, то и сейчас может!
- Да.
- Я проверю. Ох, Мишель, я тебя утомил совсем. Отдыхай. Поправляйся! Надеюсь, Варя тебе больше не будет являться.
- Отчего же, Платон, если бы не Варя, я бы так легко не отделался.
- С чего ты взял?
- Так… Платон, если бы ты знал, как я ее люблю!
- Ну, началось! Знаю я, все знаю! Отдыхай, Мишель, после поговорим.

***

Мишель чувствовал некоторую дурноту и слабость, но спать ему совсем не хотелось, скорее, хотелось поговорить. Он слышал, как прощается Платон с хозяйкой дома. Мишеля не решились носить по крутым лестницам и поместили в маленькой гостиной на первом этаже. Здесь стоял довольно большой и покойный диван, и было очень уютно.
А еще не скучно – слышно было все, что происходит в доме, до мелочей. Особняк был скромным, но ладным, как сделанная с любовью детская игрушка, и хозяйство, насколько Мишель понял за эти дни, велось здесь без криков и брани. Частенько до слуха доносились обрывки песен, смех и легкий шум жизни: позвякивание посуды, шорох метелки, шарканье суконки по паркету… Мишелю нравилось, что его появление здесь в качестве больного не убило эту живость и легкость.
Первые дни после нападения он провел либо во сне, после опиумной настойки, либо в полудреме. В таком дремотном состоянии разговаривать почти невозможно, да и все слабые попытки завязать разговор мягко, но решительно прерывались. Мишелю ничего не оставалось, кроме как слушать музыку повседневной жизни этого дома и наблюдать за картинами, которые являлись к нему, стоило только прикрыть глаза.
Вот Алешка впервые едет на Ветре. Сыну три с половиной года. Он очень горд собой. Это Варя назвала жеребца Ветром, на самом деле, ему бы более подошло наименование Черепаха или Улитка. Неизвестно отчего, но Ветер всегда двигался будто сонный, впрочем, именно поэтому ему доверили везти маленького Алешу. Конечно, Мишель шел рядом и готов был подхватить сына в любой момент, но его помощь не понадобилась.
Вот Варя в просторном платье прижимает к себе Алешку и рассказывает ему шепотом, что скоро Бог подарит им младенчика, и будет у Алешки братик или сестричка. Алешка же, преисполнившись чувства гордости после первой в жизни верховой прогулки, очень важно обещает заботиться о младенчике и защищать его или ее от всех напастей, даже от Игоши и кикиморы.
Поднимается переполох, Варя начинает плакать, потому что, мол, страшные сказки могут нанести ребенку непоправимую душевную травму. Призывается к ответу старая нянька. Варя сначала строго отчитывает ее, потом просит прощения, потом снова плачет. Ее успокаивают все вместе, даже Алешка.
Варя успокаивается, потом опять плачет, потом смеется, потом снова плачет: «Нет, нет, это оттого, что ты, Мишель, у меня такой хороший! И все-все понимаешь! А я так испугалась сегодня, когда ты Алешку на Ветра посадил! Наверное, от испуга и разнервничалась». И опять смеется, и снова плачет…
Эти воспоминания были такими родными и теплыми, но в данную минуту Мишель с нетерпением ждал, когда же уйдет Платон. Ему совершенно необходимо узнать, что же он такого он наговорил, пока был в беспамятстве. Мишель точно помнил, что всю ночь видел рядом с собой Варю и говорил с ней. Высказал, наконец, все свои сомнения и подозрения. Неужели вслух? Она, Варя, будто бы объяснила, что с ней происходит, да так понятно и просто… только сейчас Мишель уже и не помнил ничего. А что, если он еще что-то говорил ненужное?
Что-то долго прощание длится. О! Кажется, к двум голосам добавился чей-то третий, тоже смутно знакомый. Кто бы это мог быть? Жаль, если пришли гости, тогда разговор отложится, а Мишелю хотелось непременно сейчас все узнать. Голоса, наконец, стихли. Негромко, но явственно закрылась входная дверь. Прошелестело платье. Опять разговор вполголоса, только уже гораздо ближе: «Да-да, пусть Мария такой же бульон приготовит, как вчера, а еще мясное желе из куропатки». Снова шелест платья, дверная ручка тихонько повернулась…
- Ну, как вы себя чувствуете? Я думала, вы спите. Толстой сказал, что вы утомились, ему выговорила за то, что он так долго занимал вас делами.
- Все в порядке, я чувствую себя хорошо, позвольте поблагодарить вас за вашу заботу и гостеприимство.
- Вы уже благодарили меня несколько раз, но, сказать по правде, ничего необычного я не делаю. Я бы поступила так со всяким человеком, попавшим в беду, как же я могла не помочь другу? Это естественно и не стоит благодарности.
- Нет, стоит! Тем более, Толстой мне рассказал о том, что вы были моей сиделкой в ночь после нападения, - Мишелю хотелось побыстрее навести разговор на интересующий его предмет.
- Вам было плохо, я волновалась и, чтобы успокоить себя, внимательно следила за вашим состоянием, - легкая полуулыбка, а в глазах обеспокоенность.
- Все же спасибо еще раз. Вам, наверное, доставил немало беспокойства мой бред. Скажите, а что я говорил?
- Ох уж этот Толстой! И зачем он вам все это рассказал!
- Я и сам помню, что видел свою жену и говорил с ней, но мне бы хотелось знать… впрочем, если… простите…
- Вы, Мишель, произносили отдельные фразы. Дословно я, конечно, не запомнила, тем более, что старалась не вслушиваться, но общий смысл… вы очень любите свою жену, это стало понятно с первых же ваших слов, жену и детей.
- Спасибо вам! – Мишель успокоился, - простите еще раз.
- Я понимаю… неприятно знать, что в беспамятстве рассказал что-то очень личное, а самое главное, даже не помнишь до конца, что именно.
- Вы все прекрасно понимаете… я знаю, что могу вам довериться во всем.
- Знаете, вы с такой любовью говорили о детях… вы счастливчик! Я бы очень хотела иметь ребенка от любимого человека. Дитя… правда, чудо? – голос звучал задумчиво, и в то же время в нем были какие-то ноты, которые призывали внимательно выслушать и понять то, что скрывается за этими простыми словами, - дети - это всегда радость, трудная радость… Пока ребенок растет, сколько волнений он причиняет родителям! Еще с самого начала, еще до своего появления на свет дети меняют жизнь матери. Меняют фигуру, ну, это, конечно, не так важно, но все же… Меняют характер, женщина может стать раздражительной, все время менять настроение, смеяться и плакать невпопад…
Плакать… Плакать! Вдруг те сцены, которые вспоминались Мишелю, и эти слова как-то очень точно подошли друг другу, а еще вдруг прозвучал голос няньки: «Ты уж, Мишенька, не думай, что я обиделась, известное дело – жена твоя дитя ждет, ну, покричала она на меня малость, сама же потом и прощения попросила! Сам-то побереги ее!».
Все вдруг встало на свои места, и получило объяснение, ну или почти все. Варя ждет ребенка. У них будет еще один малыш! Как хорошо-то! Вот о чем он говорил с Варей, когда был в беспамятстве! Как все просто и в тоже время сложно!
- Спасибо вам, Юлия, - Мишель посмотрел ей в глаза, - большое спасибо!
- За что же? – улыбнулась она.
- За то, что так деликатно объяснили мне, каким я был болваном!
- Ну что вы такое говорите!
- Я говорю, что скоро, наверное, снова стану отцом!
- Мишель, все у вас и у вашей жены будет хорошо. Когда люди любят друг друга, они должны быть вместе.
Мишель смотрел на Юлию и удивлялся, что всего неделю назад мог видеть в ней что-то, кроме прекрасного друга. Бес попутал, не иначе. Вот ведь и в ее глазах нет ничего такого… совершенно же явственно видно, что он также для нее только друг! Конечно, Мишель сделает все, чтобы быть с любимой женой. Ничто ему не помешает в этом! А все, что осталось непонятным, выяснит! А если надо, то будет бороться за нее. Вот только надо покончить с этим дело проклятым! А то не будет от Моабад-хана никакого покоя!

***

Мишель быстро выздоравливал. Сейчас он был очень благодарен Платону, что тот не сообщил Петру о нападении. Это известие ведь могло дойти до Вари и взволновать ее. Если же она, действительно, ждала дитя, то волнение ей было совсем не к чему.
Вообще, Мишель наслаждался покоем: и душевным, впервые за долгое время, и физическим. Синяки немного беспокоили его, особенно тот, что на лице, да и рука пока плохо двигалась, но, в общем, он чувствовал себя сносно. Ему вспоминалось раннее детство, тогда, выздоравливая после изнурительной инфлюэнции, он был так же окружен заботой и нежным вниманием.
Друзья, конечно, тоже заботились о нем, по мере собственного разумения, когда случалось Мишелю быть раненым, но это же совсем не то. А после Аустерлицкого сражения пришлось решать сразу множество дел с поместьем, и наследством, да и Варя должна была вот-вот родить – не до долгого выздоровления было. Если бы не покойная Сусанна Толстая, неизвестно, чем бы и дело кончилось.
Тогда ее щедрое предложение пришлось очень кстати. Хорошая была женщина, жаль, Платон не любил ее, впрочем, кто знает, как бы все сложилось, проживи Сусанна чуть подольше. А теперь и Толстой неприкаянный, и Платоша растет без матушки. Кстати, что-то старший Платон не заходит. Моабад-хана ищет? Так хоть бы пришел, рассказал, как дело продвигается! Скучно же! Конечно, приятно, когда о тебе заботятся, но не вечно же оставаться на положении больного.
Юлия уже не просиживала, как в первые три дня, все время у постели Мишеля. Днем она занималась делами, связанными с отъездом из страны, почему-то вдруг она решила уехать поскорее. Впрочем, по вечерам они с Мишелем вели продолжительные беседы. Говорила в основном Юлия, она описывала красоты Тифлиса, рассказывала о своих грузинских родственниках, вспоминала шалости детей.
Рассказала и о премьере оперы Степана Степанова, которая состоялась в Москве совсем недавно. Мишель слышал об этом краем уха, но не придал значения. Упоминание о Степане уже не вызывали у Мишеля приступов ревности, хотя, конечно, кое в чем ему бы хотелось разобраться.
Разговоры были ни о чем и обо всем, дружеские, но не берущие за душу. Впрочем, однажды произошел еще один очень откровенный разговор. Начался он вроде бы с пустячной фразы о скором отъезде Юлии. Мишель удивился, с чего это она собралась ехать чуть ли не прямо сейчас, хотя при первой их встрече говорила, что еще ничего точно не решила.
- Знаете, Мишель, а это вы меня подвигли на отъезд. Я бы еще долго не решалась покинуть Россию.
- Что вы?! Каким же образом? – Мишель очень удивился.
- Ну, не то, чтобы вы… просто то, что вы говорили о своих детях… я давно мечтала о сыне, знаете, смотрела на Сандро Монго-Столыпина и представляла, как бы мог выглядеть мой собственный ребенок…
- Юлия…
- Сначала я мечтала родить ребенка от моего возлюбленного, но потом поняла, что это было бы катастрофой, он бы никогда не позволил мне увезти ребенка, а оставаться с ним рядом я больше не могла. Вы простите, что я вам об этом говорю, это очень личное… я просто хочу объяснить…
- Ну что вы, мне приятно, что вы так откровенны со мной, - Мишель искренне сочувствовал Юлии.
- Спасибо, Мишель, ну вот, поняла я, что больше так продолжаться не может, а уехать из России все никак не могла, привыкла я к вашей стране. Думала, размышляла… хотела даже в Тифлисе остаться, но это все не то! А встреча с вами, ваши слова о детях… я наконец-то поняла, что если хочу иметь свою семью, то мне необходимо изменить все и, прежде всего, уехать из России. Здесь меня преследуют воспоминания.
Юлия перевела разговор на другое и больше к этой теме не возвращалась. Она принялась расспрашивать Мишеля об иллюминатах, оказалось, что Толстой ей довольно много рассказал сразу же после нападения, видимо, обрадовавшись, что хоть от кого-то не надо таиться. Все же эти тайны и секреты были Платону не по нутру, впрочем, Мишелю они тоже не особо нравились.
Этот разговор оказался весьма полезным, оказывается, Юлия несколько раз замечала Моабад-хана возле дома барона Торнхейма.
- Отчего же вы никому ничего не сказали?
- Я, Мишель, видела его мельком и до конца не была уверена, что это именно он, да и, потом, кому мне надо было рассказывать и что конкретно?
- Сообщили бы Петру, что снова появились иллюминаты.
- А если я обозналась? А если даже это и он, может быть, он уже не связан с иллюминатами? Много еще вопросов. К тому же, мне не хотелось идти к Черкасову.
- А еще что-нибудь подозрительное вы заметили?
- Нет, я же здесь живу совсем недолго. Сняла этот дом, потому что Ксана мне про него рассказала, кстати, она приходила ко мне в тот день, помните, еще когда Толстой к вам заходил? Что-то давно его не было. Дела? Хотя справляется он о вашем здоровье регулярно, по два раза на дню от него человек приходит.
- И что Ксана? – Мишель напрягся.
- Пришлось сказать ей, что у меня в доме больной, и она ушла вместе с Толстым.
- А… - Мишель покраснел.
- Я ее на следующее утро после… нашей первой встрече попросила молчать о том инциденте, которому она была свидетелем. Ксана, конечно, взбалмошная чуть-чуть, но просьбу мою выполнит, - также немного зардевшись, объяснила Юлия.
- Спасибо, - серьезно сказал Мишель.
На следующий день после этого разговора пришел, наконец, Платон. Был он мрачен и как-то не особо любезен.
- Выздоровел? Доктор сказал, что ты вполне можешь передвигаться, - буркнул он с порога.
- Здравствуй, Платоша, друг! – Мишель был в прекрасном настроении, особенно после утреннего разговора с доктором.
- Здравствуй-здравствуй! Я вот чего пришел-то – со мной поедешь или здесь останешься насовсем? Здесь, небось, уход и все такое…
- Как так - насовсем? Хотя ты прав, такого ухода, как здесь, ты мне не обеспечишь! – рассмеялся Мишель.
- Да уж куда уж мне! Я все-таки мужчина, а не женщина!
- Конечно, только женщина может ухаживать за раненым героем по- настоящему, - Мишель мечтательно улыбнулся, вспомнив прекрасные блюда, которые готовились здесь специально для него кухаркой Марией (все же Платонов Федька отвратительно стряпает).
- Ну, вот что, герой! – Платон почему-то еле сдерживал гнев. - Ты мне скажи уж все как на духу, что, мол, так и так, Платон, катись-ка ты отсюда, недосуг мне сейчас с тобой, у меня утешительница появилась.
- Ты о чем, Платон?
- О чем?! Ты еще спрашиваешь?! Мишель, клянусь, если бы ты был сейчас вполне здоров, я бы с тобой не так разговаривал. Вернее, совсем бы не разговаривал. Что жене-то прикажешь передать, а? Или ты о ней совсем думать забыл?
- Платон, объяснись!
- А что тут объяснять, эх, Мишель-Мишель! Ксана мне все рассказала!

***

- Так, Платон, - у Мишеля на миг закружилась голова, - сейчас я встану, оденусь, попрощаюсь с хозяйкой дома… и ты попрощаешься, вежливо, ты меня понял? А то у тебя сейчас такое лицо… главное, взгляд – об него споткнуться можно…
- Прекрати ты тут… взгляд у меня, видите ли! А какой у Платона Толстого взгляд может быть, когда его лучший друг... бывший… эх, - Платон махнул рукой, - хотел я было объяснений потребовать, да к чему?
- Нет, Платон, ты уж меня выслушай, - голос Мишеля звенел от ярости и обиды, и неважно, что Платон в чем-то прав. - Сейчас мы с тобой поедем куда-нибудь и поговорим, но не здесь!
- О чем разговаривать-то будем? – тон Платона не предвещал ничего хорошего.
- Я, Мишель, все понять могу, сам знаешь, монахом не был никогда, но здесь не тот случай. Я тебя…
- Платон! Не здесь! – Мишель поднялся и начал одеваться.
- Я, пожалуй, не буду прощаться, и смотреть на то, как вы прощаетесь, мне тоже не с руки! Противно! Так я лучше в экипаже подожду. Давай, только быстрее, а то как бы у меня охота не прошла с тобой разговоры разговаривать. Передай мои извинения даме. Она, кстати, тоже хороша! Оба вы….
- Платон, не смей! Она тут ни при чем, и если ты…
- Не беспокойся, я не дам тебе повода вызвать меня! Не дождешься! – Платон вышел, преувеличенно осторожно закрыв дверь.
Юлия очень удивилась, куда так спешит Мишель. Пришлось прощаться буквально на бегу, так как Прохор немилосердно долго возился с сюртуком.
Конечно, Мишель обещал, что в скором времени зайдет к Юлии с визитом, благодарил и извинялся за свой поспешный уход и за Толстого тоже. Уже садясь в экипаж, он подумал, что следовало бы предупредить Юлию о том, что она зря рассчитывает на молчание Ксаны, но сейчас было главным разобраться с Толстым.

***

Ехали молча. Мишель, несмотря на обстоятельства, наслаждался весенним воздухом (холодным, конечно, но весенним) и тем, что не надо более валяться круглые сутки в постели. Но как же объяснится с Платоном? Черт! Угораздило же Ксану все рассказать! Обещала ведь подруге молчать! Мишелю было все равно, где они будут объясняться с Толстым, но все же он немного удивился, когда экипаж остановился у того самого памятного немецкого трактира.
- Удивляешься, почему я тебя сюда привез? - Платон нехорошо усмехнулся, выходя из экипажа. - Кстати, как ты себя чувствуешь?
- Отменно! – Мишель ни за что бы ни признался сейчас, что ему стало плохо.
- Замечательно! – они сели за столик. - Так вот, тут несколько причин: первая – неизвестно, чем наш разговор завершится, поэтому нехорошо, если мы будем у меня на квартире, ты все же мой гость; вторая – драться прямо здесь мы не сможем, нет, сможем, конечно, но смею надеяться, не будем; и третья, самая главная – когда-то именно здесь начались все наши приключения. Разное было, но всегда мой друг Мишель Лугин был человеком чести, а сейчас я его перестал узнавать.
- Платон, - очень спокойно произнес Мишель, приподнимаясь над столом и стараясь не вскрикнуть от боли в руке, - ты что, сомневаешься в моей чести?
- Нет, Мишель, - как-то грустно сказал Толстой, - наверное, нет, знаешь, просто у меня как будто надломилось что-то, когда я услышал от Ксаны…
- Платон, я даю тебе честное слово, что между мной и Юлией ничего нет. Слышишь? Слово чести!
- А как же…
- Сначала скажи, ты мне веришь? Веришь моему слову?
- Верю, - чуть помедлив, но твердо ответил Платон.
Только сейчас Мишель позволил себе сесть. Он постарался ничем не выдать своей боли, зато не стал скрывать облегчения – самое сложное позади. Хотя…
- Спасибо, друг!
- Подожди, подожди! Я тебе верю, конечно, - Платона не так-то просто было сбить с темы, - но и Ксана не стала бы врать! Тем более, она случайно проговорилась. Мадам Юлия только и сказала, что у нее сейчас в доме больной, который получил удар по голове, поэтому лишний шум совсем не к чему. Она сразу же и распрощалась, а я вместе с ней вышел на улицу, - Платон вдруг замялся под пристальным взглядом Мишеля, - ну и для поддержания беседы… упомянул о своем волнении за тебя и за саму Ксану, мол, так и так, на моего друга, Мишеля Лугина, напали совсем недалеко от вашего, Оксана Андреевна, дома, не проводить ли вас… гм… и не надо на меня так смотреть! Я, в отличие от тебя, человек свободный! Опять же, иллюминаты ни перед чем не остановятся! Они и на нее напасть могли! Да-да! Или Моабад-хан решил бы ее украсть! А я офицер! Я обязан защищать и оберегать мирное население, вот! А она мне, мол, все–то Мишелю не везет – то ему вазочкой по голове попадает, то вот и дубинкой… ну, слово за слово, я из нее все и выудил. Признаю! Она-то была уверена, что ты мне все сам рассказал!
- Я бы тебе рассказал… может быть… времени не было…
- Вот то-то и оно!
- Нет, Платон, не рассказал бы! Сам понимаешь, честь дамы, хотя у нас и не было ничего, но все же! Да и разговор вот такой вести не хотелось.
- Мишель, ты же мне не чужой! И Варвара не чужая! Я же люблю вас, переживаю! Знаешь, что меня больше всего возмутило - что ты, помнишь, я тебя спрашивал в ту ночь? Ты мне сказал, что думаешь о Варе…
- А я, Платон, о ней и думал. Только о ней… бес меня, Платоша, какой-то попутал, - Мишель только сейчас заметил, что неизвестно откуда появилось вино и, судя по всему, выпили они с Платоном уже немало, и когда успели? - Бес попутал! Точно тебе говорю! Но я его к порядку-то призвал, беса! Ты понимаешь?
- Я понимаю, я все, Мишель, понимаю! Мне знаешь, как не хотелось с тобой стреляться! А надо! Хорошо все же, что бес тебя не до конца попутал, только так, немножко… а то что бы я Варе объяснял, если бы тебя убил, а?
- А если бы я тебя убил?
- А ты бы меня, Мишель, не убил!
- Почему?
- А ты бы в воздух выстрелил!
- Точно!
- Ну вот!
- А ты, Платоша, что - смог бы меня убить?
- Не смог бы!
- Тогда о чем мы с тобой спорим?
- Так ведь, чудак-человек, надо, понимаешь, надо было! Что бы я Варе сказал, если бы ты ей изменил, а я тебя не убил?
- Надо, надо! Не надо никого убивать! Мы с Юлией только друзья! Вот! Я ей бл… благаларен, тьфу! Благодарен за то, что она за мной ухаживала!
- Я ей тоже благодарен, Мишель! Я ей обязательно выскажу свою благодарность!
- Я тоже! Она, Платон, уезжает скоро из России насовсем.
- Жаль! Вот мы завтра вместе и отправимся ее благодарить за все. Вместе, Мишель! Я тебя одного не отпущу! И не проси! Чтоб я разрешил какому-то бесу друга моего путать! Да ни за что! Он, бес этот, еще не знает, каков Платон
Толстой в гневе. Я ему еще покажу!

***

Друзья были уверены, что иллюминаты и Моабад-хан давно покинули дом барона Торнхейма, и неизвестно, как их теперь искать. Разумеется, сам барон вряд ли стал бы рассказывать что-то о своих гостях двум незнакомым господам, несмотря на то, насколько он осведомлен о делах иллюминатов.
Что же делать? Нет, видно, придется разговаривать на эту тему с Петром. Платон так и не смог найти никаких зацепок. Мистера Смита он тоже не смог выследить. Проследить за бароном Торнхеймом? Платон уже пытался. Барон, как назло, безвылазно сидел у себя дома… Пожалуй, действительно нужна помощь.
Мишель прогуливался недалеко от квартиры Толстого. Платон очень неодобрительно относился к такому времяпрепровождению, но, скрепя сердце, принимал объяснение друга, что тот уже не в состоянии изо дня в день сидеть в четырех стенах. Так можно и свихнуться, а мысли в голове задыхаются без свежего воздуха.
Конечно, Платон настаивал, чтобы Мишель носил с собой шпагу, на случай нападения, но шпага и штатское платье?! В наше-то время? Впрочем, кинжал и пистолет Мишель брал на прогулки, и далеко от квартиры Толстого не отходил, но не нападут же на него на людной улице? Даже Моабад на такое не решится.
- Извините меня, сударь, - к Мишелю обратилась довольно миловидная дама лет тридцати, в руках она сжимала батистовый платочек, и казалась очень расстроенной - вы не подскажете… я сама из провинции, приехала к тетушке, графине Звездич, а извозчик высадил меня, похоже, совсем не там, где надо.
Вы мне не поможете?
- Разумеется, мадам! Я к вашим услугам. Чем могу быть полезен?
- Вот адрес, тетушка писала его собственноручно, может быть, не очень разборчиво… вы меня не проводите? По крайней мере, помогите мне найти извозчика, который точно доставит меня куда надо, - голос дамы задрожал.
- О, простите великодушно, забыл представиться: гвардии ротмистр в отставке Лугин.
- Татьяна Леонидовна Оленина.
- Госпожа Оленина, судя по всему, дом вашей тетушки совсем близко. Нам вот в этот переулок. Не понимаю, как извозчик мог так ошибиться.
- Он мне сразу не понравился, грубый какой-то! Но я не думала, что он так поступит: буквально вышвырнул мой саквояж, буркнул что-то, схватил деньги и уехал, я даже сообразить ничего не успела, потом смотрю, а дом-то совсем не тот, что мне нужен, и улица не та, ох, не знаю, чтобы я без вас делала, спасибо! Спасибо! Как хорошо, что еще встречаются такие люди, как вы, которые способны посочувствовать бедной женщине, - она все тараторила и тараторила, не давая Мишелю и слова вставить, впрочем, он особо к этому и не стремился.
Тяжелый саквояж оттягивал руку, от голоса мадам Олениной звенело в ушах, и вообще, Мишель был совсем не рад, что ввязался в эту историю, но как не помочь женщине? Проклятый переулок оказался неимоверно длинным, и Мишель обрадовался, когда увидел извозчика.
Сейчас он посадит эту даму в экипаж, и ему больше не придется тащить ее вещи. Пусть тут ехать всего ничего - неважно! Вдруг мадам Оленина пронзительно закричала, показывая пальцем куда-то за плечо Мишеля. Когда же он повернул голову в указанном направлении, она вцепилась ему в плечи, как будто обняв.
Ее рука с платочком оказалась у самого носа Мишеля, он почувствовал сладковатый запах. Очень мешал саквояж, не давал развернуться и высвободиться. А еще мутилось в голове, оттого, что мадам Оленина сильно давила на ушибленное ранее плечо. Она окончательно зажала платком нос и рот Мишеля. Сознание стало уплывать. Мишель попытался вырваться, но на помощь женщине уже спешили люди, которые находились в экипаже.
Все похищение заняло секунд десять, его вряд ли кто-то заметил. Мишеля затолкали в экипаж и последним, что он слышал, были слова Моабад-хана.
- Вот мы и встретились, господин Лугин! Наша встреча будет для меня очень приятной, а вот для вас…

***

Очнулся Мишель в одиночестве. Комната, в которой он находился, была богато обставлена, но вид имела нежилой – всюду пыль, чехлы на большей части мебели, затхлый дух. Мишель был привязан к мягкому креслу, в котором почти утопал, что, конечно, сильно мешало высвободиться. К тому же, руки были связны дополнительно, хорошо еще, что не за спиной. Он решил было дотянуться и развязать узлы на кистях зубами, но почти сразу понял, что это невозможно.
Что ж! Нужно признать, что положение весьма серьезное. Где он – неизвестно. Никому не известно! А значит, не стоит ждать помощи ни от Платона, ни, тем более, от Петра. Это же надо было додуматься - самим ловить иллюминатов и Моабад-хана! Персиянец оказался куда как проворнее… видимо, на легкую смерть рассчитывать нечего. Зачем нужно было это похищение? Да и в прошлый раз хотели только оглушить, а не убить…
Хорошо, что Варя и дети в безопасности! Они уже должны быть в Невревке, а может быть, и в Черкасово. Знать Мишель ничего важного не знает, помогать персидскому лису ни за что не будет… видно, жажда мести Моабад-хана не удовлетворится простым убийством. Это и хорошо и плохо.
Плохо понятно почему, лучше сейчас об этом не думать и не вспоминать рассказы людей из отряда Васи Шаховского о том, КАК убивают в Персии врагов, и ЧТО с ними делают перед смертью. Петербург, конечно, не Персия, но и здесь при желании можно развернуться. А такое желание у персиянца, судя по всему, есть.
Хорошую сторону здесь тоже можно увидеть – время! Чем больше времени Мишель будет жив, тем большая вероятность, что его найдут друзья. Да… в каком еще состоянии найдут… «Так – дурным мыслям ходу не давать, ротмистр! И раньше смерти не умирать!», - Мишель будто бы услышал голос Платона, и сразу стало чуточку легче. Самую капельку.
В самом деле! Как будто в первый раз оказался в безвыходном положении! Как будто в первый раз грозит смерть! Раньше выжил, теперь – тем более! Мишель вспомнил Аустерлиц, смерть товарищей… он тогда знал, что, несмотря ни на что, будет жить, потому как слово дал Вареньке вернуться в целости и сохранности. А слово свое привык держать!
Да… а в этот раз слово дал, что нога больше на порог дома не ступит… неужели и его придется сдержать, да еще таким страшным способом? Нет! Невозможно это. А как же Варенька без него? А дети? А тот малыш, который скоро появится на свет? Они-то за что должны страдать? Ну уж нет! Вот прямо сейчас Мишель даст сам себе самое крепкое и нерушимое слово, что обязательно выживет и вернется к Варе как можно скорее! И никакой персиянец ему не помешает!
Послышался звук приоткрывшейся двери, шаги… перед Мишелем появился Моабад-хан. Он удовлетворенно улыбнулся, глядя на связанного врага. Обошел вокруг, довольно хмыкнул, поставил сафьяновый стул напротив кресла Мишеля.
- Как вы себя чувствуете, господин Лугин? – голос его был по-прежнему сладким, как патока.
- Прекрасно.
- Я рад, что вам так хорошо у меня в гостях, - ядовито улыбнулся перс.
- Да? А я думал, это вы гость в нашей стране. Незваный.
- Может быть, может быть, и так, - глаза перса сузились, - но здесь и сейчас я хозяин! Думаю, вы догадались, что я хочу предложить вам, господин Лугин, свое гостеприимство на некоторое время, после чего, боюсь, вы покинете и меня и этот мир навсегда!
Мишель молча смотрел Моабад-хану в глаза, а тот продолжал:
- Знаете, тот болван, Борис Фаддеевич Нечкин, кажется, который позволил вашей семье уехать, больше не испортит моих планов. Он мертв. Жаль, конечно, что из-за него ваша прелестная жена и ваши дети не могут вместе с вами насладиться моим гостеприимством, но… думаю, я еще буду принимать их у себя. А сейчас все мое внимание будет сосредоточено исключительно на вас. Вы должны были понять, что никому не позволено отнимать у меня то, что является моим по праву!
- Варя вам не принадлежит, и никогда не принадлежала.
- Она согласилась быть моей! Согласилась! И должна была остаться со мной.
- Да, но позже, когда она вас лучше узнала, она не захотела ехать с вами, - Мишель решил, что будет поддерживать беседу, как можно дольше.
- Это ничего не значит! Она слово дала! И не могла его взять назад.
- Ну, если следовать вашей же логике… Варя дала мне слово стать моей женой за несколько лет до того, как встретила вас, нас благословила ее матушка, мы были помолвлены, следовательно, она и должна была выйти за меня. Я просто вернул себе то, что вы у меня украли, женщину, которая мне принадлежала, - мысленно Мишель попросил у Вари прощения за свои слова.
- Я бы никогда не позволил своей женщине вести себя так с другими мужчинами! Вы не очень-то дорожили ею, кроме того, вы сами освободили ее от обещания! Я бы ни за что так не поступил!
- Видите ли, в этом-то и разница. Я не отношусь к жене, как к имуществу, и признаю за ней свободу воли, - Мишель уже почти не мог сдерживаться.
- А! Так именно поэтому вы столь поспешно покинули свой дом, господин Лугин? На то была воля вашей жены?
- Я уехал, потому что понял, что мое присутствие требуется в столице. Предчувствие у меня было. И оно оправдалось!
- Жаль, жаль… жаль, что здесь нет вашей жены, было бы очень интересно спросить ее, что же она думает о…
- Господин Моабад-хан! Вас совершенно не касается, что происходит в моей семье!
- Посмотрим, посмотрим! Да, между нами говоря, вы, господин Лугин, не в том положении, чтобы указывать мне, что меня касается, а что нет! Вот разберусь с вами и, возможно, ваша прелестная вдова… о, я сказал - вдова? Вырвалось, простите великодушно, или не прощайте… это уж как вам угодно! Так вот, ваша вдова, скорее всего, забудет вас в тот же день, когда мы с ней снова встретимся! Ну, если не в тот же день, так в ту же ночь точно!
- Ничего у вас не выйдет, - Мишель пытался выглядеть как можно спокойнее, - не вышло в Персии, не вышло тогда, когда вы пытались помешать нашей свадьбе, не выйдет и сейчас!
- Выйдет! – уверенно проговорил Моабад-хан, - я больше не буду перекладывать на других то, что так приятно сделать самому. Вы можете гордиться! Вы умрете от моей руки. Нужно было сделать это давным-давно. И ведь были возможности! В первый раз глупый Ага-хан не выполнил моего приказания, потом… я так надеялся, что Петр Черкасов убьет вас на дуэли! Ведь и план был отменный, и все прошло без сучка без задоринки, как у вас говорят! Что произошло? Почему вы не стали стреляться с Черкасовым?
- Просто Петр поверил моему слову чести. Я дал слово, что никоим образом не оскорбил его кузину - Мишель чуть улыбнулся, - Честь… вам известно это слово?
- Да… да как…
- Как я смею? Да так и смею! Если человек чести чувствует себя оскорбленным, то посылает вызов, а не прихвостней с дубинками. Человек чести дерется на дуэли, а не связывает своего врага прежде, чем нанести ему смертельный удар. Нет чести убить безоружного.
- Хотите драться? Извольте, - Моабад-хан резко выбросил вперед руку, сверкнул, неизвестно откуда взявшийся кинжал, путы упали, - думаю, сабли нам подойдут!
Мишель понимал, что у него почти нет шансов в нынешнем состоянии выстоять против перса с саблей, но все же умереть в бою гораздо лучше, чем быть безропотным жертвенным агнцем.

***

Моабад-хан велел принести сабли и теперь с любовью их рассматривал. Сначала одну, потом вторую. Он не спешил. Он знал, что Мишель для него сейчас весьма слабый противник, был уверен в своем превосходстве и растягивал удовольствие. Мишель же был рад отсрочке, он использовал ее для того, чтобы восстановить кровообращение в кистях рук.
Дуэли на саблях были редки из-за того, что чаще других дуэлей оказывались смертельными, причем зачастую для обоих участников. А если дело до смерти не доходило, то сабельные раны были весьма опасными и долго не заживали. Было и еще одно соображение – принимая или посылая вызов на поединок, человек обычно готов умереть, но совсем не готов жить калекой без руки или с жуткими шрамами на лице.
Сабли у персиянина, конечно, восточные, можно не сомневаться, что они просто прекрасны. Моабад-хан не унизится до того, чтобы держать у себя негодное оружие или оружие, заточка которого не идеальна. А те кинжалы, что он подарил Мишелю и Толстому во времена своего посольства, были намного лучше, чем любые другие, виденные Мишелем когда-либо. Да, в оружии перс толк знал.
Мишель, конечно же, умел обращаться с саблей, но, с тех пор, как ушел в отставку, совсем забросил и фехтование и рубку, да и кавалерийский палаш намного тяжелее такой вот восточной сабли. Другое дело - Моабад-хан явно не пренебрегавший ежедневными упражнениями,
Итак: чужое оружие, чуждая манера ведения боя, противник – персидский принц, который держал саблю в руках, наверное, еще в колыбели, затекшие руки, боль в плече… продолжать можно долго. И всего одна хорошая новость – возможность быстро умереть в бою. Эх! Если бы пистолеты! Или хотя бы шпаги! Мишель прекрасно понимал, что заставить Моабад-хана сменить оружие не удастся.
Он и согласился-то на этот поединок только из-за того, что ему захотелось позабавиться дракой с практически беспомощным противником. Глупо надеяться, что у человека, который затеял заговор против своего отца и братьев, который воспользовался при этом помощью, исходившей от другой державы, осталась честь!
Глупо… но Мишель продолжал надеяться. Некстати, а может быть, кстати, вспомнился император Александр и размышления в марте 1801 года. Так! Об этом потом! А сейчас… что же сделать? Собраться, прежде всего, помолиться за Вареньку и детей и выкинуть из головы все мысли, а из сердца все чувства – они в бою только помеха.
Пусть останется только жажда победы! Впрочем, даже если случится невероятное, и Моабад-хана удастся убить, то самому остаться в живых все равно не выйдет – в доме наверняка есть еще множество людей с оружием, и они не выпустят пленника так просто. Но об этом можно подумать после боя, если, конечно, еще будет это «после».
Моабад-хан все еще любовался оружием. Мишель не мог не обратить внимание на эти прекрасные произведения мастера-оружейника. Как прихотливо и в тоже время строго вьется по их изогнутым телам вязь надписи, да и сам металл – глаз не отвести от узора булата! Такие прекрасные и притягательные своей смертоносной опасностью.
- Не правда ли, они великолепны? Не отвести взора, – наконец произнес Моабад-хан, - сабля прекраснее женщины и сохраняет свою красоту на века; сабля вернее женщины, может перестать существовать, но изменить не может… настоящее оружие знает, кому оно принадлежит. Сабля всегда рядом с мужчиной, чем труднее ему приходится, тем ближе к своему изголовью он держит саблю. Сейчас вы умрете, и убьет вас одна из этих красавиц. Выбирайте!
Мишель молча протянул руку к ближайшей сабле. Ему было все равно. Противники разошлись, то, что большая часть мебели была сдвинута к стенам, давало необходимое место для маневров. Внутри у Мишеля что-то звенело. Шум нарастал, потом утихал… Такой звон обычно бывает перед потерей сознания. Черт! Не барышня же он, чтобы в обмороки падать! Перед боем надо все внимание сосредоточить на противнике, а не прислушиваться к звону в ушах.
Моабад-хан не спешил наносить удар. Мишель тоже. Когда не знаешь техники противника, всего лучше выждать и дать ему возможность сделать первый выпад. Не всегда лучшая защита - это нападение. Мишель понимал, что сейчас лучше отражать выпады персиянца и поджидать удобной минуты, чтобы пробить его защиту. Если, конечно, такая возможность представится. Но, к сожалению…
- Что же вы, господин Лугин, - с ленцой протянул персиянец, - сами настаивали на поединке, а теперь? Не боитесь ли вы?
- Ни в коем случае, - ответил Мишель, и ему ничего не оставалось, как сделать первый ход.
Сабли встретились в воздухе и зазвенели. Противники закружились по комнате. Казалось, у них в руках по три сабли сразу, а рук не менее десятка у каждого. Как Мишель и предполагал, противник у него был очень серьезный, да еще и нездоровье…
Моабад-хан несколько раз уже пробил защиту Мишеля, но, играя, только слегка коснулся его саблей, он стремился растянуть забаву как можно дольше. Из мелких порезов сочилась кровь, немного, но если самих порезов станет больше, возникнут серьезные неприятности. Однако Мишель не спешил на тот свет, поэтому, стараясь лучше отражать выпады перса, он продолжал искать прореху в его защите. Только бы найти! Только бы…
Если бы не этот звон! Он отвлекал, и сильно. Как будто… как будто в соседних помещениях тоже шел бой! И этот бой все приближался! И кажется…. неужели?! Моабад-хан тоже услышал шум. Это его насторожило. Он отвлекся всего лишь на секундочку, краткое мгновенье, долю мгновения… он позволил себе это только потому, что не считал Мишеля серьезным противником. Это ему дорого стоило.
Мишель сделал выпад. В этот момент он совсем ни о чем не думал. Мир застыл. Тело жило своей жизнью. Моабад-хан машинально отразил атаку, но как раз этой самой потерянной доли мгновения ему не хватило. От уголка глаза до подбородка наискосок заалела рана.

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24-09, 08:03 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
***

Несмотря на рану, кровь, заливавшую лицо и наверняка жуткую боль, Моабад-хан не отбросил оружия, он как будто вообще не замечал страшной раны. Только вздрогнул в первое мгновение да заскрипел зубами. Мишель был готов прекратить поединок, но его противник наносил все новые и новые удары. Уже не рисуясь и не демонстрируя все нюансы своей великолепной техники, а просто желая убить как можно быстрее.
Ярость Моабад-хана была просто нечеловеческой, удары сыпались один за другим, Мишель бы вряд ли выстоял под таким натиском, но... От ярости Моабад-хан перестал владеть собой настолько хорошо, как раньше, он стал допускать промахи. Маленькие, но Мишелю и малого было достаточно.
А самое главное, у него появилась надежда – он был готов поклясться, что слышал голоса друзей, значит, еще рано хоронить себя, значит, осталось продержаться совсем недолго, и помощь придет. И помощь пришла. В комнате как-то сразу стало многолюдно. Мишель же все продолжал вести бой, пока не понял, что его противник давно обезоружен и связан.
- Ну все, все, Мишель! Эк вы! Похоже, мы вам только помешали. Еле разняли. Ну ладно, персиянец! Ты-то чего все никак не уймешься? – счастливо смеясь, говорил Платон. - Петр, гляди-ка, как наш Мишель отделал перса! И это при том, что он еще не оправился от прошлого нападения! Мишель, ну чего ты молчишь-то?!
- Строго говоря, у нас был поединок…- Мишель все видел и слышал как будто через густой слой тумана.
- Ну вот что, Мишель, строго говоря, поединки не приветствуются, это первое! За них можно и наказание понести, так что, считай, что я ничего не слышал, Петр, улыбаясь, осторожно обнял Лугина, - второе - этот человек приказал тебя избить, два раза планировал твое похищение, наконец, приволок тебя сюда против твоей воли… это помимо других его преступлений, так что он сейчас находится под моей юрисдикцией. А главное – он же ранен! Ты собираешься продолжать бой? Странно! – Петр неплохо знал своего друга.
- Ох, что это я, - Мишель потряс головой, будто освобождаясь от наваждения, предметы и звуки обрели прежнюю четкость, - нет, конечно, не собираюсь! Как вы меня нашли?
- О, это, брат, целая история! – Платон сиял.
- Которую мы тебе расскажем после! Сейчас мои люди должны работать. Они соберут всех пленников и убитых, обыщут дом… дел много, а я буду за всем этим присматривать, так что… идите-ка вы, братцы, к Толстому, приведите себя в порядок, пусть Мишель отдохнет, а я приду, когда освобожусь, тогда и поговорим.
Мишель чувствовал себя отменно, несмотря на все события. Он был счастлив, что все так хорошо закончилось, только хотелось побыстрее покинуть этот дом. Платон тоже выглядел счастливым, правда, довольная улыбка на лице, измазанном кровью и почему-то копотью, могла бы отправить в обморок всех барышень города сразу. Он первым почувствовал засаду, видимо, чувства Мишеля так и не пришли в норму до конца. Почувствовал, и сумел сильным толчком убрать Мишеля с линии огня, зато сам получил пулю и начал падать на друга.
Мишель откатился, выхватил пистолет Платона и выстрелил в портьеру, за которой и прятался враг. Оттуда послышался вскрик. Платон успел в это время отползти на безопасное расстояние. На шум выстрелов уже бежал Петр. Мишель молча указал ему на портьеру.
- Эй, там! Выходите! – в голосе Петра звучала ярость. - Если сейчас же не выйдете, то я просто прикажу стрелять в эту несчастную тряпку, за которой вы прячетесь!
- Я выхожу, выхожу, не стреляйте!!! – из-за портьеры выполз на четвереньках… мистер Смит собственной персоной.
На его лбу виднелась небольшая царапина. Больше повреждений не было. Мишель удивился, потому что крик был такой, как будто Смита ранили очень серьезно.
- Так, встаньте-ка на ноги, - усмехнулся Петр, - и паутину отряхните! Кто вы?
- Это тот самый мистер Смит и есть, - подал голос Платон.
- Угу! Как замечательно! Значит, вот вы какой! Ну-ну… Платон, как ты? Имейте в виду, Смит, если с моим другом….
- Прекрасно! Похоже, пуля прошла навылет!
- Ваше счастье, Смит, что… впрочем, ваше счастье кончилось. Семенов, Выготин, заберите его.
- Петя, я уж пойду, а? – Платон поднялся на ноги.
- Куда?
- Куда собрался?!
- Да что вы в один голос! На квартиру к себе! Мишель меня перевяжет…
- Да стой ты, сейчас мы доктора вызовем сюда.
- Нет, мне здесь как-то душно, я на свежий воздух хочу!
У Мишеля уже не было сил вмешиваться, а Петр не стал спорить, только наскоро сам перевязал Платона тем, что попалось под руки. В результате неугомонный Платон щеголял на улице окровавленной рубашкой и мундиром, накинутым на плечи. В таком виде его и увидела Ксана Маковская. У этой женщины, похоже, был дар появляться в самый неожиданный момент.

***

- Платоша! Что с вами? Платон… Платон Платонович! Что это вы опять натворили, а? - голос Ксаны менялся с каждым словом.
В ее словах звучала и боль, и страх за Платона, и даже гнев и… Мишелю показалось… и любовь? Ксана Маковская недаром была светской женщиной, она очень быстро взяла себя в руки. Однако никакое самообладание не могло скрыть чуть приметную дрожь губ, тревогу в глазах и пальцы, судорожно сжавшие бисерный ридикюль. А то бесчисленное множество оттенков, которые удалось вложить Ксане в предательски вырвавшееся «Платоша»…
Мишель сейчас совсем не сердился на Ксану за то, что она выдала его тайну. Ну что тут поделаешь! Любит она Платона! И он недаром все это время после их разрыва сам не свой. Что же им мешает быть вместе? Почему люди, которые любят друг друга, никак не могут разобраться в своих отношениях? Вот и сам Мишель вместо того, чтобы поговорить с женой, уехал, и еще так надолго. Как еще его Варя встретит…
- Нет, нет, и нет! Моя рана совсем не опасна, мне лучше знать! Это же моя рана! Мишель, да хоть ты скажи Оксане Андреевне, что ей не из-за чего беспокоиться! – Платон как-то излишне бурно спорил с Ксаной.
- По крайней мере, вы бы, Платон Платонович, могли зайти ко мне в дом, он же совсем рядом, и подождать доктора там.
- Нет, я поеду к себе!
- Ну, посмотрите же, и вы, и ваш друг едва на ногах держитесь! Нельзя же так.
- С Мишелем все в порядке, со мной тем более, - упрямо настаивал Платон.
Мишеля немного удивило такое поведение друга. Странно, судя по всему, он мечтал помириться с Ксаной, но помощь от нее принимать не желал. Зато его совсем не удивило решение Ксаны ехать вместе с ними на квартиру Толстого, дабы «проследить, все ли в порядке». В экипаже молчали довольно долго, потом Платон, ни с того ни с сего, стал рассказывать о бароне Торнхейме, поглядывая при этом почему-то на Ксану.
- Вообрази! Этот индюк надутый не хотел меня пускать! Но разве Платона Толстого можно остановить, когда он должен друга спасти? Нет! Сначала слуги меня удержать пытались, ну, я их просто отодвинул, нежно так, они и не покалечились совсем! Я ж, Мишель, ждал-ждал тебя, потом понял: что-то случилось, и сразу, не раздумывая, к дому барона кинулся, уж он-то точно должен был знать, где ты, и я намерен был вытрясти из него эти знания…
- Платон, мы же решили, что после…
- Ничего! Петр о своем расскажет, еще наслушаешься. Он меня просто замучил своим ворчанием по поводу наших с тобой действий.
- Платон… здесь дама, которой наши с тобой дела могут быть просто неинтересны!
- Пардон, - пробурчал Платон.
- Нет-нет, мне очень интересно, - ослепительно улыбнулась Ксана, - продолжайте, Платон Платонович!
- Да, собственно, рассказывать больше и не о чем. Подоспел Петр со своими людьми, и не дал мне закончить… гм… разговор с господином бароном. Не хотел говорить, шельма, я уж было подумал, что он и вправду не знает ничего! Ну, вдвоем с Петром мы быстро заставили его вспомнить все, что нужно, он нам и показал тайный ход их своего дома в соседний, нежилой.
- Как интересно, господа! Неужели барон Торнхейм, мой сосед… это просто сенсация! На нашей спокойной улице, и вдруг такое! Нападения, похищения! Обязательно, обязательно расскажу…
- Мадам, прошу вас, не стоит об этом рассказывать, по крайней мере, пока, - Мишель твердо посмотрел в глаза Ксаны, - сначала нужно провести расследование… думаю, Петр Черкасов поддержит мою просьбу.
Мишель мог понять, что двигало Платоном, но все же немного рассердился на него. А Платон, между тем, вовсе и не думал умолкать.
- Да… жена барона Торнхейма будет очень признательна! Барона, по крайней мере, вышлют из страны, теперь уже навсегда… Пожалуй я сам сообщу баронессе эту новость… думаю, она воспримет это очень благосклонно, - Платон выделил интонацией слово «очень», - и то сказать! Разве же это дело, когда у такой хорошенькой женщины такой мерзавец муж, как этот Торнхейм!
- Да, Платон Платонович! Думаю, Элен будет вам очень признательна! О ее признательности легенды ходят! Она так любит быть признательной! Надеюсь, ее признательность вполне искупит все ваши страдания, - Ксана говорила очень холодно и язвительно, почти неучтиво, и Мишель ее совсем не осуждал.
- Какие страдания? – улыбнулся Платон.
- А вот эти… позвольте-ка, ваша повязка сбилась, - Ксана наклонилась к Платону и поправила повязку, Платон вскрикнул.
- Что вы делаете!
- Ничего.
- Вы нарочно мне сделали больно, да?
- Да как вы, Платон Платонович, подумать такое могли? Неужели я на такое способна?
Платон замолчал. На квартире Толстого Ксана дождалась появления доктора, поговорила с ним и довольно быстро ушла. Толстой с тоской посмотрел ей вслед.
- Какая женщина, Мишель! Какая женщина! Огонь, а не женщина!
Мишель, раны которого в это время обрабатывал доктор, только пробормотал что-то невнятное.
- Что ты говоришь?
- Я, Платон, говорю, что вел ты себя…
- Как? Как я себя вел?
- Это, конечно, твое дело…
- Вот именно! Мое! Давай-ка тему сменим, там тебе письма. Вечером вчера принесли. Глянь, а я пока с доктором за визит рассчитаюсь.
Мишель взял в руки письма. Одно из них было от Вари. Его-то он и открыл первым. Открыл и очень удивился. Письмо начиналось с таких слов:
«Милый, дорогой, любимый мой Мишенька, как же я по тебе соскучилась…»

***

«…я больше так не могу! Мишель, Мишенька, прошу тебя, очень прошу приехать на Пасху в Черкасово, если у тебя есть хоть малейшая возможность для этого. Мне надо сообщить тебе что-то очень-очень важное. Поверь, что это не пустая прихоть.
Я давно должна была тебе все рассказать, но узнала я об этом только после твоего отъезда. Я была так сердита на тебя… прости, я знаю, что сама во всем виновата, мое поведение перед твоим отъездом… мои письма… я была сама не своя!
Мишенька, прошу тебя, приезжай. Я скучаю, дети скучают. Я знаю, ты самый добрый, самый лучший человек на свете, ты все сумеешь понять и простить. Я так ругаю себя за то, что раньше не попыталась как-то исправить ситуацию, объясниться с тобой…
Мишенька, мне так плохо, когда тебя нет рядом, я совсем измучилась! Особенно мучительно находится здесь, в Черкасово, и знать, что, возможно, те счастливые дни, что мы провели здесь вместе, больше никогда не повторятся, что я, сама того не желая, безвозвратно уничтожила наши отношения, что ты больше не любишь меня…
Знал бы ты, как мне горько писать эти строки. Мишель, вспоминаешь ли ты наше объяснение? А нашу свадьбу здесь, в доме тетушки? Ведь тогда мы были так счастливы вместе. И потом, уже дома… Я всегда знала, что разрушаю все, к чему ни прикоснусь, как жаль, что это случилось и с нашей семьей!
Знаю, тебя может очень удивить это мое письмо, а в свете тех других писем ты можешь решить, что оно написано под влиянием минуты и завтра я буду думать совсем по-другому… поверь мне, что это совсем не так.
Родной мой, ты же знаешь, что я никогда не умела просить и не просила ничего, но сейчас я не знаю, чем заклинать тебя, чтобы ты поскорее приехал! Приезжай, выслушай меня, а уж потом, если твоя любовь ушла… я приму любое твое решение. Но сначала нам просто необходимо поговорить.
Здесь, в Черкасово, на меня нахлынули воспоминания… я вспомнила, как промолчала тогда, когда ты мне был нужен больше всего на свете… какое это было чудо, что ты вернулся, что мы смогли объясниться. Это твоя чуткость позволила нам быть вместе. Тогда я промолчала, сейчас я не могу молчать и позволить нашему браку окончательно рассыпаться. Наверное, пришла моя очередь сделать первый шаг…
Оленька и тетушка то плачут, то принимаются корить меня за то, что я не удержала тебя (я рассказала им, как дурно вела себя), снова плачут и бранят меня за то, что я так долго не говорила тебе свою важную новость, и опять плачут. И я плачу тоже. Не оттого, что они ругают меня, они правы, просто я стала очень слезливой. Смотрю на свои розы – слезы ручьем текут (тетушка совсем не по науке за ними ухаживает), увижу что-то памятное – опять плачу.
Однако это тебе, наверное, и не интересно совсем, прости… Я не знаю, как ты теперь ко мне относишься, после всех наших размолвок… И все-таки я никак не могу поверить, что ты меня больше не любишь! Никак…
Мишенька, еще одно – будь, пожалуйста, очень осторожен, уже довольно долго мучают меня дурные предчувствия, ты же знаешь, обычно я им не доверяю, но в этот раз они меня сильно напугали. Как твое здоровье? Не случилось ли чего?
Знаешь, ты можешь, конечно, смеяться, сколько тебе угодно, но снится мне уже которую ночь сон. Как будто приходят с какой-то войны и Петя и Платон, и даже Иван как будто воевал и вернулся, а тебя все нет и нет, нет и нет, и будто бы, у кого не спрошу про тебя, на меня все как на умалишенную смотрят, как будто не знают они тебя вовсе.
А потом я бегу, бегу и оказываюсь на каком-то странном поле, там только что закончилось сражение, и я ищу тебя. А тебя нет. И вдруг – вижу я, как на тебя нападают какие-то люди, их много, очень много. Мелькают там и французы, и иллюминаты, и персы почему-то (не хотела писать, знаю, ты не любишь о нем вспоминать – Моабад-хан тоже там был), и вроде как горцы какие-то, а ты один от них отбиваешься.
Я кричу, пробираюсь к тебе, и вдруг все исчезают, и ты тоже начинаешь растворяться в воздухе, и смотришь на меня так укоризненно, как будто я не успела, что ли… Просыпаюсь я от своего крика.
Мишенька, родной мой, любимый, дорогой! Что бы ни случилось между нами, какое бы ты решение ни принял, я все равно любила тебя, люблю и буду любить всегда! Очень надеюсь на скорую встречу, поэтому не прощаюсь.
С любовью, твоя жена Варвара».
Мишель стоял с блаженной улыбкой на лице довольно долго, так что Платон заволновался.
- Мишель, Мишель! Ты чего? Что тебе написали-то такого, а?
- Платон! Я самый счастливый человек на свете! – Мишель сиял. - Ура! Ты мне, пожалуйста, не мешай сейчас, я ответ буду писать.
- Да погоди ты. Федька стол накрыл, сейчас Петр придет, погоди! Поешь хотя бы!
- Нет, нет, Платон, я должен… Я ее так люблю!
- Кого?
- Кого-кого! Варю, кого же еще! И она меня любит, - горделиво похвастался Мишель.
- Да уж… это ты от любви такой шальной? Ну-ну…
- Я, Платоша, сейчас напишу ответ и в Черкасово поеду!
- Прямо сейчас?!
- Да!
- Точно спятил!
Мишель больше не отвечал. Он просто перестал слышать ворчание Платона. Да и как слышать, когда занят очень важным делом. Мишель нашел ларец с письмами (с трудом нашел, у Платона квартира напоминала какую-то бездонную бочку, где все терялось), довольно небрежно увязал все, что там было, в пакет, подумал секунду, и бросил его в камин. А в ларчик с большой почтительностью положил Варино письмо.
Дай Бог здоровья, счастья, а главное, любви, кузине Натали, она знала, что говорила, когда дарила ему этот талисман. Ларчик и вправду помог обрести Мишелю везение в любви. И вернул любовь самой дорогой женщины на свете – Вари. Нет, точно, без чуда тут никак не могло обойтись! И теперь этот ларчик будет хранить только Варины письма.
Мишелю показалось, что он увидел женщину, которой сейчас стала его юная кузина Натали, она мягко улыбнулась и благословила его. Значит, он прав!
Надо немедленно писать Варе!
« Дорогая моя…»

***

Однако продолжить ему не дали. Пришел Петр, и друзья вытащили Мишеля к столу. Петр был в прекрасном настроении: В запертом доме, где скрывались иллюминаты и Моабад-хан, была оборудована неплохая типография, в ней-то и печаталась пасквильная книжонка. Были найдены и сами книги, уже увязанные в кипы и готовые к распространению.
Мистер Смит оказался совсем не Смитом, а российским дворянином Семеном Андреевичем Алешкиным. Он признался в авторстве пасквиля, указав, в качестве заказчиков, на барона Торнхейма и Моабад-хана, которого знал, правда, под другим именем. А еще признался, что давно уже входил в тайное общество, еще будучи сосем юношей вступил, при покойном императоре Павле. И даже участвовал в достопамятной попытке похищения цесаревича Александра. Арестованные барон и Моабад-хан на вопросы вовсе не отвечали, но Петр полагал, что вскоре они разговорятся, и расскажут, от кого же исходил заказ на самом деле.
- Да, Мишель, ваша самодеятельность… - Петр замолчал.
- А что такое?
- А вот не знаю, ругать вас или хвалить! Конечно, твое похищение сыграло нам на руку и позволило захватить всех на месте преступления… ну, а если бы с тобой случилось что? Я бы себе вовек не простил! Что бы мы с Платоном Варе-то сказали?
- Кстати, о Варе! Петр, ты не будешь против, если я в Черкасово наведаюсь на Пасху, а? Пора мне с семьей увидеться!
- Приезжай, конечно, все тебе рады будут. Ольга меня письмами замучила, с каждой почтой пишет, чтоб я тебя привез непременно, и все спрашивает, как твое здоровье! Пришлось мне писать, что я тебя почти и не вижу, что, кстати, правдой было. Не мог же я ей сообщить, что на тебя напали мерзавцы с дубинками. Да, их мы тоже схватили.
- А ты знал об этом?
- Знал, конечно! И каждый день узнавал о твоем здоровье. Пришлось обходные пути изобретать, вы же сами не удосужились мне сообщить о ваших приключениях!
- Постой, постой, ты что, следил за нами? – возмутился Мишель.
- Не то, что бы следил… - протянул Петр. - Ладно, не смотрите на меня так укоризненно. Мы следили и за квартирами офицеров Семеновского полка, и, как раз незадолго до ваших приключений, выследили этого Смита-Алешкина до запертого дома. Однако он туда не входил, а будто бы в стене растворился. Стали наблюдать и за этим местом, но там наблюдать тяжело – улица по большей части, пустая. Пришлось помучиться. Простите, но вам я этого не сказал именно потому, что волновался, как бы вы глупостей не наделали! В ту ночь, когда на тебя, Мишель, напали, Платон совершенно случайно остановил экипаж с филером, который вел слежку за Смитом. Филер, конечно, доложил мне обо всем, что произошло. Кстати, он приметил, как какой-то человек исчез в потайной дверце, когда подбежал Платон. Стали мы готовить операцию. А тут мне сообщают, что кого-то бесчувственного затащили через потайную дверцу в запертый дом. Я решил провести обыск немедленно, ну, пока собирались, пока то, пока се… сообщает мне знакомый тебе, Платон, филер, что ты ворвался в дом барона Торнхейма, соседний, кстати, с нужным нам домом. Вот и все. Барона я и не подозревал, он так хорошо играл роль несчастного мужа, который вернулся в Россию только для того, чтобы воссоединиться со своей обожаемой женушкой, и страдающего от ее невнимания! Если бы Платон не ворвался к нему, то, боюсь, мы бы тебя, Мишель, не спасли. Там, между двумя этими особняками, такие туннели и переходы! Там легко затеряться, сами видели. Если бы мы взломали дверь пустого дома, то не обнаружили бы ничего и никого, они бы все спрятались у барона. Умно придумано! Похоже, секретом этих домов пользуются уже не первое десятилетие. Я еще все разузнаю подробно! А теперь давайте-ка праздновать!
- Ты хочешь сказать, это все? – обиженно спросил Платон. - Мне так целую лекцию прочел, как мы рисковали, да сколько напортачили, а Мишелю не будешь?
Друзья рассмеялись и принялись за порядком уже остывший ужин. После ужина они долго сидели у огня и разговаривали, вспоминали, просто молчали. Когда Петр ушел, Мишель с грустью подумал, что, если бы не чрезвычайные обстоятельства и смертельная опасность, вряд ли бы вышло собраться вот так втроем и побеседовать, как в старые добрые времена.
Писать ответ Варе Мишель сел уже за полночь. Он рвал листы бумаги один за другим и бросал их в огонь. Как же выразить невыразимое? Написать ли коротко: «Люблю, вскорости приеду?» Или исписать десять листов любовной чепухой? Рассказывать ли о Моабад-хане?
Оставить ли это до встречи? Успокоить, солгав, что все с ним отлично? Или написать правду? Когда-то Мишель писал легко и просто. Его любовные письма всегда нравились дамам, но вот сейчас он никак не мог подобрать верные и нужные слова в письме к жене.
Мишель задумался. Негоже, конечно, было сжигать письма и прочие знаки внимания, вот хоть локон Натали, но не хранить же их, в самом деле? И все же… Мишель покусывая перо, обвел взглядом комнату. А это что за сверток на комоде? Как он там оказался? Неужели…

***

Мишель ехал в Черкасово один. Петр, как всегда, задерживался из-за дел. Платон же, которого тоже пригласили вместе с сыном на праздники, бормотал что-то невнятное насчет того, что имеет право поболеть всласть. Мол, за тобой, Мишель, после ранения ухаживала прелестная женщина, а Платон Толстой чем тебя хуже?! Ему тоже уход требуется!
Правда, удалось добиться от него обещания приехать непременно, и непременно же с сыном, но ехать немедленно Платон отказался. Чувствовал Толстой себя неплохо, судя по тому, что где-то пропадал целыми днями. Это, в сочетании с ворчанием насчет женского ухода, наводило на некоторые размышления. Мишель был бы счастлив, если бы друг, наконец, нашел для себя ту единственную женщину, но… пока рано было делать окончательные выводы.
А может быть, и хорошо, что он едет один, без друзей. Будет больше возможностей поговорить с Варей наедине. Мишель с удивлением понял, что опасается встречи с женой. Как все пройдет? Конечно, Варя написала прелестное письмо, он почти выучил его наизусть, но все же… Варенька это Варенька… вдруг ее настроение переменилось? А что, если он ошибся, и она собирается сообщить совсем другую новость – не о ребенке?
Да нет, глупости! Все будет отлично! Они с Варенькой встретятся и все-все выяснят, а потом он уведет ее в ту памятную беседку, где состоялось их решающее объяснение, и зацелует насмерть. Как же он соскучился! Как вообще можно было так надолго оставить семью!
Ну, ничего! Теперь-то он с Варенькой ни за что не расстанется! Дай-то Бог, чтобы эти слухи о войне не оправдались. Теперь, когда все так хорошо сложилось: и Моабад-хана удалось поймать, и распространение пасквиля предупредить, и Варенька вот сама первый шаг сделала! Такого письма Мишель от нее точно не ожидал, хотя и мечтал втайне, чтобы поняла, осознала Вот теперь его мечты, похоже, сбываются, неужели же придется вновь расстаться с женой и детьми?
И ведь это еще не все хорошие новости! Будет, чем Вареньку порадовать! Вместе с ее письмом пришло письмо от поверенного покойного дядюшки. Он кратко описал новому владельцу размеры состояния и земельные владения. Нельзя сказать, что дядюшка был богат как Крез, но это наследство вполне могло решить все насущные вопросы. Конечно, Варе удалось спасти Лугино от полного разорения, но все же туда необходимо было вложить довольно крупную сумму.
Дядюшка жил весьма простой жизнью, не от скупости - этого в нем не было, а, как понял сейчас Мишель, просто по склонности характера. В юности он казался Мишелю бедняком именно из-за отсутствия предметов роскоши и модных вещичек, а хозяйством Мишель тогда и не подумал поинтересоваться. Оно, как оказалось, было весьма и весьма крепким. Кузина, видимо, унаследовала хозяйственную жилку своего родителя и управлялась не хуже отца.
Это, действительно, было спасением. Мишель уже успел изрядно поистратиться. Уезжая из дома, он взял кое-какие ценные бумаги и велел переводить на свое имя в Петербург доход с деревеньки Осиновой, которую маменька его получила в приданое. А какой уж там доход! Деревенька-то крохотная. Толстой несколько раз порывался дать другу денег в долг или так (даже проиграть в карты пытался, это при ставке в четверть копейки), но Мишель всякий раз отказывался. Хватит и того, что он живет у Платона!
Прежде всего, Мишель распорядился послать необходимые средства в Лугино и отдал еще некоторые указания. Дела немного задержали его в столице, но ненадолго. Мишелю казалось, что гораздо больше времени он потратил на написание ответа Варе и поиск подарков для нее и детей. А потом на упаковку вещей. С таким слугой, как Федор, вообще непонятно, как Толстой умудряется куда-то ездить. Впрочем, каков хозяин…
Вообразить невозможно, чтобы еще чей-то слуга учинил такое! Мишель бросил сверток с любовными письмами в камин в своей комнате. Огонь в нем почти потух, и, когда Платон пришел уговаривать Мишеля выйти к столу, то велел Федору разжечь огонь как следует. Федор и разжег. Только предварительно убрал оттуда сверток с письмами.
- И зачем же ты это сделал? – Мишель был даже рад, что так вышло, но его мучило любопытство.
- Да… я гляжу, барин, Михаил Алексеевич, сверток в камине… - Федор замолчал.
- Ну так и что?
- Да… я его поворошил маленько, а оттуда цепочка показалась…
- И что же?
- Я за цепку-то потянул – глядь, мердалион с камешками… я и вытащил весь сверток, он и не обуглился даже, только в одном месте чуток прожегся.
- Так зачем же ты вытаскивал, если я его в камин бросил?
- Так нечаянно же вы! Не может быть, чтобы специально! Барин-то, Платон Платоныч, когда выпьют, завсегда в камин бросают то письмецо, то еще что… и дюже серчают наутро, коли я не догляжу и вещица абы бумага сгореть успевают. А вы пьяным-то вчерась не были, так что не иначе – по нечаянности! Кто же такую богатую вещицу специально выбросит! – и такая убежденность звучала в голосе Федора, что Мишель не стал его разубеждать.
Он нашел подходящую картонку, сложил сверток, не разбирая, как есть, туда, завязал и сверху вывел свой вензель. Пусть пока остается на квартире Платона, не везти же их на встречу с женой, а там посмотрим. Дальше Федор «помог» укладывать вещи. У него было свое мнение по поводу упаковки, а главное, по поводу того, что нужно в дороге, а что нет. Например, он сразу невзлюбил астролябию, купленную специально для Вари.
Черкасово. Вот аллея, ведущая к дому. На крыльце никого. Неужели же не дошло письмо?! И вдруг откуда-то из-за дома появляется Варя. Боже, как странно она выглядит… но это же Варя, Варенька! Родная и любимая!
- Мишель?! Ты?! Откуда?!

***

- Из Петербурга, - честно ответил Мишель на несколько странноватый вопрос жены.
- А… - Варя явно была в замешательстве, более того, она сделала такое движение, как будто хотела убежать.
- Я приехал, как только смог, сразу по получении твоего письма, - Мишель вдруг ясно осознал, что все его мечты и надежды на воссоединение с женой оказались напрасны. Она даже не подошла обнять его, как раньше, остановилась в трех шагах.
- Я к тебе писала… - Варя выглядела так, как будто сейчас упадет в обморок. - Что ты думаешь по поводу этого письма? – она зажмурилась.
- Что, мы даже не поздороваемся? – раздраженно спросил Мишель, он был жутко зол на себя. Это же надо! Поверить какому-то глупому письму! Ведь совершенно же ясно, что Варя стыдится этого послания и совсем не желает видеть мужа. - Так и будем в нарушении всех приличий выяснять отношения на крыльце чужого дома?
- Прости, - Варя опустила голову, - я не подумала… конечно, так нельзя, сейчас позову кого-нибудь, чтобы забрали чемоданы, Ведь ты с вещами? – вдруг с явным страхом спросила она.
- С вещами, - Мишелю внезапно захотелось закричать от душевной боли. Могла бы и не показывать, насколько мысль о том, что муж прибыл надолго, ее угнетает! – Не беспокойся! Я уеду сразу же, как повидаю детей, и мы с тобой обговорим все дела! Боюсь, это займет какое-то время, может быть, несколько дней. Это зависит и от того, что ты намерена мне сообщить.
На Варином лице промелькнули почти одновременно: надежда, разочарование, какая-то потаенная боль, снова надежда, разочарование, страх. Мишель по привычке замечал все оттенки чувств. В те, безвозвратно утерянные, счастливые дни он мог часами смотреть на любимое лицо, подмечая малейшие детали, читая невысказанные мысли.
«Все ясно!» - подумал он, - «Варя не хочет меня видеть, и надеется, что я уеду как можно скорее. Вот как ей не понравилось, что я могу пробыть здесь несколько дней! А страх? Явно она должна мне рассказать что-то неприятное и боится, как я отреагирую! Вот болван-то! Мечтал, что она о ребенке сказать хочет… а она, похоже, вообще говорить не желает! Ну уж нет! Раз я приехал, то мы обязательно поговорим. Я ее муж, и должен знать все!».
- Отчего же тебе самой приходится трудиться и звать слуг? Где они? Почему никто не докладывает, не встречает? – Мишеля это совсем не интересовало, но ведь не на крыльце же, действительно, отношения выяснять!
- Там, - неопределенно махнула рукой Варя, - слуги метут, к Пасхе готовятся. А все домашние: и тетушка, и Ольга, и дети… все, в общем, к Ивану поехали в гости, к вечеру вернуться.
- Ты что, по своему обыкновению, не сказала им, что я приезжаю сегодня? Евдокии Дмитриевне будет неприятно, что я прибыл в отсутствие хозяев, она всегда строго блюдет приличия! – Мишель начал сердится не на шутку. Подумать только! Она наверняка надеялась, что сумеет выпроводить его до того, как вернутся остальные. Это уже ни в какие ворота! А еще это ужасное платье! Совершенно непонятно, беременна она или нет! – А наши дети здесь?
- Что? - Варя застыла.
- Я спрашиваю…
- Погоди, Мишель, - перебила Варя, - я сейчас все же позову кого-нибудь.
- Не стоит. Кучер разгрузит багаж. Надеюсь, ты покажешь, куда его можно сложить до того времени, пока не появится хозяйка дома? И, кажется, я задал тебе вопросы?
- Постой… дети… - Варя побледнела, - дети с Ольгой, а твой приезд… ну откуда мне было знать?! – ее глаза наполнились слезами. - Да если бы я знала!
- Постой, - Мишель пришел в замешательство, - так ты разве не получала моего письма?
- Какого?
- Ну, ответа на твое! Я написал, что выезжаю, что приеду нынешним днем к обеду…
- Мишель… - Варя заплакала, - Мишель, я так ждала, да если бы я знала, да… тетушка так звала меня к Ивану, что, если бы ты приехал, а тут совсем никого?! Мишель! – и такое безграничное отчаяние прозвучало в ее голосе…
Варя продолжала говорить что-то бессвязное, но Мишель не слушал ее. Он просто преодолел это злосчастное расстояние в три шага и обнял жену. Она доверчиво уткнулась носом ему в грудь, обхватила руками за шею и продолжала, всхлипывая, что-то объяснять. А Мишель стоял и счастливо улыбался. Обняв жену, он почувствовал ее округлившееся тело. Скоро, совсем скоро появится новая жизнь.
- Я, Мишель, платье сшила специально для тебя!
Это горделивое сообщение жены удивило Мишеля настолько, что он чуть не пролил на себя горячий чай.
- Что ты сделала?!
- Платье сшила для тебя! Небесного оттенка!
- Для меня? А… зачем? – все же Варенька какая-то странная…
- Чтобы встретить тебя в нем, конечно! А из-за того, что письмо не дошло, ты меня увидел вот в этом, - Варя совсем не выглядела огорченной.
- Ну что ты… вполне милое платьице…
- Ну да, я тоже думаю, что оно милое, но Ольга сказала, что тебе оно может не понравиться, что оно похоже на куль из-под муки, и что мужей после долгой разлуки лучше встречать в обновке.
- Совсем не обязательно, - улыбнулся Мишель, - главное, встречать с радостью.
- Ты не думай, я не только потому, что Ольга сказала… мне тебя порадовать захотелось. Очень! Чтобы ты меня увидел в новом платье и обрадовался.
- А я рад тебя видеть. Правда. И мне все равно, в каком ты платье!
- Рад… - голос у Вари стал каким-то другим, - рад… Мишель, а я так рада, что мне не хватает слов!
Варя встала, обошла вокруг стола и, наклонившись, поцеловала мужа. Поцелуй затянулся, но все же не настолько, как хотелось бы Мишелю. Дальнейший разговор происходил так: Мишель сидел на кушетке, Варя расположилась у него на коленях и обняла за шею. Частенько слова прерывались новыми поцелуями.
- Я так соскучилась по тебе! Очень, и очень боялась, что ты не захочешь приехать, или приедешь только, чтобы детей увидеть, навоображала себе невесть чего. Решила, что ты меня никогда не простишь за мое гадкое поведение тогда. Что ты меня разлюбил!
- Ну что ты такое говоришь! Как же я мог!.
- Мог, Мишель, мог! – Варя серьезно посмотрела Мишелю в глаза. - Я, наверное, впервые все обдумала, разложила по полочкам, как и пристало разумному человеку. Мне жутко стало, когда я поняла, что могу тебя потерять.
- Варя, а что ты мне сказать-то хотела, важное такое? – Мишель знал ответ, но ему хотелось услышать это от жены.
Он нежно поцеловал ее в кончик носа, потом в губы, и снова, и снова…
- Ты же сам не даешь мне сказать, - лукаво упрекнула его Варя.
- Так говори.
- Дай руку, да, вот так… теперь положи ее сюда… ничего не чувствуешь?
- Нет… - Мишель решил играть до конца.
- Ну вот! Мишель, у нас ребенок будет!
- Смотри-ка, - поддразнил ее Мишель, - а про Алешку ты мне, кажется, писала на бумажке. Помнишь?
- Помню… Знаешь, я так волновалась, что от тебя письма нет… решила, что ты и не приедешь совсем, и мне придется тебе в письме новость сообщать. Так не хотелось. Ждала тебя очень. А увидела у крыльца, и какой-то ступор напал. Сказать ничего не могу, все в голове перепуталось. Подумала, что ты где-то в другом месте был, не в Петербурге, письма моего не получал, и заехал просто по пути. Глупо, конечно. Потом испугалась, что ты без вещей, ненадолго. Потом, что ты хочешь только о делах поговорить… А главное, в голове все время вертелось, что я не в том платье, что приготовила к твоему приезду. И, как на грех, никого рядом, ни слуг, ни Ольги, ни тетушки!
- А нам разве еще кто-то нужен?
- Нет… знаешь, я люблю тебя.
- Я тоже тебя люблю!
- Мишель, а ты рад, что у нас ребенок будет еще один? – судя по всему, для Вари этот вопрос был очень важен.
- Рад, конечно. Отчего ты спрашиваешь? Кстати, ты имя уже придумала?
- Назовем так, как хочешь ты.
- О, неужели? И что, спорить не будем, как обычно?
- Ты выбираешь хорошие имена. Я уже и не представляю, что Лизу и Алешу могли звать по-другому.
- Знаешь, давай мы сейчас не будем ничего придумывать. Просто, когда он или она родится, то мы на него посмотрим и решим, на кого он больше похож.
- Мишель, кажется, вернулись, да постой ты, что о нас подумают тетушки и Ольга?
- Ну, что-что… что мы рады встрече и что у нас все хорошо, - засмеялся Мишель, но все же помог Варе поправить платье и усадил ее в кресло.
- Постой-ка… а почему ты сказала «тетушки»?
- А! Забыла совсем спросить тебя. Мишель, у тебя случайно за границей тетушки никакой не было?
- Да вроде бы нет, - удивился Мишель, - а почему ты спрашиваешь?
- Понимаешь… приехала к нам на днях тетушка…
- Чья тетушка?
- Так в том-то и дело, что неизвестно, чья она тетушка! Похоже, она и сама не знает!

***

Ольга Алексеевна Шилова с первых же минут знакомства велела Мишелю называть себя тетушкой. Мишель не стал отказываться. В таком счастливом настроении он мог признать родней кого угодно, да хоть покойного Спартака. Тетушка Ольга все же была не в пример симпатичнее.
Яркие платья, невообразимые шляпки – Евдокия Дмитриевна с опаской косилась на гостью, зато Ольга в ней души не чаяла и могла часами обсуждать новейшую парижскую моду. Варе же пришлись по нраву два огромных сундука, набитых разнообразными коллекциями. Были тут и гербарии, и, кажется, геологические образцы, портреты знаменитых людей, какие-то старинные, и не очень, документы, и еще, и еще, и еще что-то…
«Моя Кунсткамера!» с гордостью говорила мадам Шилова. Варя с большим уважением относилась к тетушке Ольге, особенно после того, как та продемонстрировала недюжинное знание математики. В первый же вечер Варя с огорчением упомянула, что в Черкасово не осталось ничего из ее приборов, записей и книг, между тем, как гостья возит с собой даже походный микроскоп! И вообще, путешествует по миру со всем необходимым!
Мишель был очень рад, что не послушался ворчания Платона и купил жене подарки по собственному разумению. Нет, конечно, он привез и обычные подарки: Алешке огромную коробку оловянных солдатиков, Лизе - фарфоровую куклу со всем приданным. Варе – прекрасную шаль из английского магазина… но это были, так сказать, подарки парадные, в честь встречи. А вот к Пасхе Мишель купил совсем другие подарки – для души. Часть этих подарков он и вручил Варе, когда она вспомнила о маленьком разборном микроскопе тетушки Ольги.
- Представляешь, он такой мощный! И разбирается довольно легко! И почти совсем не тяжелый…
- И в деревянной коробке, обитой медными пластинами с гравировкой, - в тон ей сказал Мишель.
- Да, а откуда ты знаешь? У Ольги Алексеевны выгравированы ее инициалы.
- Да? А на этой вот коробке – твои!
- Мишель… Мишель!!! Ты купил мне микроскоп?! – Варя кинулась к нему на шею. - Но… у меня же есть дома…
- Мы же сейчас не дома. Вот я и подумал, что тебе пригодится такой дорожный прибор.
- Мишель… он же дорог…
- Варенька, не беспокойся! Я же говорил тебе о наследстве.
- Мишель, я тебя так люблю, ты даже не знаешь, насколько я тебя люблю! – Варя была очень счастлива.
- Ну… посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь это!
- А что это такое?
- Догадайся!
- Да… ты прячешь за спиной, так нечестно!
- Ну что это может быть?
- Еще один подарок? Ты меня балуешь!
- Еще один подарок для моей любимой жены, - Мишель улыбался.
- Ну что там такое? Ну, скажи! Ну, Мишель же! – Варя не могла устоять на месте.
- Такой длинный сверток… что же это может быть?
- И тяжелый довольно… угадывай побыстрее!
- Ну не знаю я!
- Гм… что, никаких идей? Ни за что не поверю, что у тебя нет никаких предположений!
- Это что-то полезное?
- Безусловно! Хотя…
- Что хотя?
- Смотря для кого!
- А для меня?
- Для тебя полезное!
- А для Алешки? Полезное?
- И для него.
- Хорошо! Значит, это не платье, не шаль, и не еще что-то в таком же духе! И сверток тяжелый… так, так, так…
- Тебе не понравилась шаль, которую я купил? – Мишель притворно нахмурился.
- Понравилась, очень! Мишель, ну что ты! Конечно, понравилась, - Варя всполошилась не на шутку, - очень понравилась! Я ее буду надевать с тем персиковым… ой, нет! Арина прожгла его утюгом… тогда с новым, небесным!
Мишель постарался не показать радости, когда услышал о гибели персикового платья. Это произведение уездной модистки выглядело немногим лучше пресловутого морковного кошмара. Ну ничего! После того, как родится ребенок, нужно будет обязательно обновить Варе гардероб в лучших столичных мастерских.
Однако Варя действительно расстроилась, сейчас заплачет. Мишель положил сверток на стол, шагнул к жене и обнял ее, Варя поцеловала его. Он ответил поцелуем на поцелуй. Нет, сейчас не время думать о каких-то нарядах, совсем не время! Они наконец-то одни, после долгой разлуки… огромная кровать наводит на вполне определенные мысли, особенно, когда рядом желанная женщина…
Мишель мысленно усмехнулся. Еще одно подтверждение, что его здесь ждали: комната слишком большая для одной Вари, находится слишком далеко от детских, и это ложе… помнится, раньше оно стояло где-то в другом месте. Интересно, кто позаботился - Евдокия Дмитриевна или Ольга? Неважно…се равно прекрасная была мысль! На этой кровати будет очень удобно и покойно для Вари, а главное, если были сделаны такие приготовления, значит, все в порядке и ничто им с Варенькой не помешает…
Он начал бережно расстегивать пуговки на Варином платье, продолжая при этом ее целовать. Пуговка - долгий сладкий поцелуй, пуговка – поцелуй, пуговка… «Если как следует постараться, можно во всем найти хорошие черты, даже в этом загадочном шедевре портновского искусства», - мимолетно подумал Мишель, расстегивая последнюю.
Как же давно они не были вместе! Мишель старался быть как можно нежнее и не торопиться, снимая платье и туфельки, вытаскивая шпильки из волос… Но вдруг именно теперь, когда Варя лежала в одной сорочке, закрыв глаза и раскинув обнаженные по плечи руки, а ее нижние юбки поднялись до колен, Мишелю вдруг захотелось бурного всплеска страсти. Нет, нет… Варя явно не настроена проявлять тот темперамент, который демонстрировала до его отъезда, жаль, конечно, но… да и не в том она сейчас состоянии.
Мишель нежно коснулся Вариного живота. Только тот, кто знал Варю очень хорошо, мог сказать, что она ждет ребенка. Мишель же с упоением разглядывал изменения, которые произошли с Варей за время его отсутствия. Она чуть пополнела, и это очень ей шло. Фигура стала просто обворожительной, на взгляд Мишеля. Особенно его взволновала грудь. Она стала гораздо больше, больше даже, чем в то время, когда Варя носила Лизу.
Мишель потянулся к тесемкам сорочки, развязал их и провел указательным пальцем по ложбинке между грудей. Варя вздрогнула, потом вдруг открыла глаза, отстранила его руку и села, закрыв лицо руками. У Мишеля стало как-то пусто на душе. Опять?! Ну что еще такое?
- Мишель, сейчас ведь Великий пост… а завтра вообще страстная неделя начинается… - голос Вари звучал глухо и устало.
- Ну… наш с тобой пост начался гораздо раньше, чем этот, - грустно усмехнулся Мишель, - да и… впрочем… если… - тут он мысленно обругал себя – жена ждет ребенка, мало ли, - Варенька, у тебя со здоровьем все в порядке? Если нет… если существует какая-то опасность…
- У меня все, Мишель, в порядке со здоровьем, не беспокойся.
- Тогда в чем же дело? Ты никогда не была столь религиозной, чтобы… Впрочем, не объясняй! Мне неинтересно! Ложись, отдыхай, а я пойду пройдусь, пожалуй! Кстати, не подскажешь ли мне, где меня предполагалось разместить в том случае, если мы не помиримся, а? Ведь ты думала о таком варианте? К сожалению, в этой комнате я не могу оставаться. Кроме этого ложа, здесь не на чем спать! – не дожидаясь ответа, он кинулся к двери.
- Мишель, постой! Мишель…- Варя прямо так, неодетая, бросилась за ним. - Мишель, Мишенька… не уходи.
Конечно, Мишель не мог позволить, чтобы его беременная жена бежала за ним босая и полураздетая по коридорам чужого дома, он вернулся в комнату, и остановился у дверей, стараясь успокоиться. Варя, всхлипывая, прижалась к нему. Она обняла его не только руками, но как будто всем телом, прижалась крепко-крепко, и вдруг начала исступленно целовать. Мишель не отвечал ей. Он ни за что не стал бы применять силу, а без этого освободиться из объятий было невозможно.
- Варя, прекрати.
- Мишенька, любимый, не сердись на меня! - Варя не переставала целовать его.
- Я не сержусь, - Мишелю было все труднее сдерживать гнев и страсть одновременно, - действительно, не сержусь, просто, если тебе не хотелось по какой-то причине, нужно было сказать мне…
- Мишенька, я… я ждала, я так этого ждала, мне очень-очень не хватало тебя. Правда! Я как безумная была после твоего отъезда! Ну, ты же помнишь… я вела себя так бесстыдно… Мишель, такое, оказывается, бывает! Это из-за младенчика! Я прочитала! Ну… еще и потому, что я очень тебя люблю! И… и мне совсем не стыдно, вот! Вернее, стыдно… но я ничего не могу с собой поделать, я когда тебя увидела, чуть с ума не сошла! Я очень хотела, чтобы поскорее вечер наступил! Вот!
- Варенька… - Мишель опешил, слышать такое от Вари?! – Варенька, не нужно этого стыдиться, что ты…
- Я уже сама не знаю, что со мной, - Варя продолжала говорить и целовать мужа, - мне вдруг показалось, что я тебя оттолкну, если покажу, насколько я соскучилась… и я сказала первое, что в голову пришло!
- Глупая, - прошептал Мишель и нашел ее губы.
- Мишель… это еще не все, я такая глупая… но… мне подумалось вдруг, что ты мог в Петербурге встретить какую-нибудь женщину… ты же у меня такой замечательный! Не слепые же дамы в Петербурге…
- Ну что ты такое говоришь, - пробормотал Мишель, снимая с Вари нижние юбки, - глупости какие!
- Нет-нет! Не глупости! Мы поссорились, ты сказал, что более не вернешься… Мишель, расскажи мне все, я тебя очень прошу! Мне все равно, что было! Просто надо знать! Ты не в чем не виноват, я сама сделала так, что ты уехал, хоть и не хотела этого! Я никогда-никогда не стану тебя ни в чем упрекать, только скажи… Я, когда ты стал меня ласкать, вдруг представила, что ты кого-то ласкал так же… А если я буду знать точно, то тогда не буду ревновать, потому что ты сказал правду! Вот! А если ты кого-то полюбил… все равно скажи! Я все пойму, все-все!
- Варенька, кроме тебя, у меня нет никакой женщины.
- Правда?
- Правда! – Мишель твердо посмотрел ей в глаза.
- И не было?
- И не было.
- И ты даже не думал ни о какой женщине другой?
- Нет! – сказать правду иногда значит погубить отношения.
- Я так люблю тебя!
- Я тоже.
…Последней мыслью Мишеля перед тем, как он заснул, была мысль о том, как уговорить Арину, чтобы та сожгла еще одно Варино платье. Оно, конечно, приятно было его расстегивать, но… парижские платья все же лучше! А может быть, свозить Варю в Париж? Хорошо бы, чтобы все эти слухи о войне оказались только слухами!

***

Неделя перед Пасхой была наполнена суматохой, шумом, смехом и всяческими забавными недоразумениями. Гостей собралось много. Платон, как и обещал, приехал не один. Дмитрий Мокеевич Неврев частенько появлялся в Черкасово со своими близнецами Павлушей и Наташенькой. Иван Черкасов тоже приезжал с семейством каждый день. Дети быстро познакомились между собой.
Мишель с удовольствием наблюдал, как Платоша Толстой играет вместе с Алешкой и Петрушей Черкасовым.
Вообще-то, Петруша, на правах самого старшего, относился к мальчикам несколько снисходительно, но все же видно было, что он рад. Конечно, не с Аннушкой же играть в войну!
Девочкам тоже было не скучно. Мишель гордился крестницей – настоящая маленькая хозяйка и умница. Нелегко ей приходилось. Маленькая Лиза, к примеру, частенько не понимала разговоров старших подруг и расстраивалась из-за этого, а Ксения предпочитала игре в дочки-матери стрельбу из Петрушиного лука.
Новый гувернер для младшего Пети и швейцарская мадемуазель для Аннушки должны были прибыть только после Пасхи. Бонна Ксении и старая нянька, которую Варя догадалась захватить с собой из Лугино, чуть с ног не сбились, пытаясь следить сразу за всеми детьми.
Помогла тетушка Ольга. Она, казалось, обладала неистощимой энергией. Ее можно было видеть то с мольбертом возле реки, то на конюшне, то в парке, и каждый раз рядом с ней оказывался кто-то из детей, а иногда и все они вместе. Иногда к ней присоединялась Варя с новым, подаренным Мишелем телескопом. Однажды Мишель заметил, как тетушка Ольга с помощью Трофима установила мишень и устроила стрельбища. Мальчишки были в полном восторге.
- Хотите присоединиться к нам, Мишель? – она поправила выбившуюся из прически прядь волос.
- Нет, я лучше посмотрю.
- Жаль, у меня отличные пистолеты, хоть и небольшие – дамские, я бы без них просто пропала! Кстати, стреляем холостыми, так что не беспокойтесь.
- А я и не беспокоюсь, - улыбнулся Мишель.
- Папенька, папенька! А Ольга Алексеевна, то есть тетушка Ольга, из этих пистолетов в разбойников стреляла!
- Правда? Неужели стреляли? И как, попали?
- Попала, конечно, попала! В дерево!
- Ну-у-у, в дерево, - Платоша явно огорчился, остальные мальчики тоже.
- Так я в дерево и целилась, там веревка одна была к этому дереву привязана интересная. Умные разбойнички попались. Устраивали завал посреди дороги, да не простой. С помощью системы блоков и противовесов они эти бревна могли убрать очень быстро, и так же быстро назад вернуть. Вот таким-то образом они и остановили карету, в которой я ехала. Двое стали грабить моих спутников, остальные завал убирать. Вот я в дерево и выстрелила, когда они на меня не смотрели. Веревка лопнула, бревно упало на головы разбойникам. Не до конца упало, но им хватило. Тут же я из второго пистолета выстрелила в дерево напротив, и на них свалилось еще одно бревно. Ну, повезло, конечно. Везение тоже не последняя вещь на свете, - тетушка Ольга, рассказывая, заряжала пистолеты, - однако и расчет верный был. Ну, кто следующий стреляет?
- Моя очередь, - сказал Петруша, - только вот мне непонятно: простые разбойники и вдруг такие сложности…
- Правильно! Был среди них один весьма непростой человек. Умный и образованный, но это уже совсем другая история.
- А почему вы сразу в разбойников не стреляли? – спросил Платоша.
- У меня была возможность сделать всего два выстрела, и то в лучшем случае, а разбойников было больше.
- Простите, а вы мне не расскажете подробнее об устройстве этой ловушки? Она меня очень заинтересовала, - попросил Алеша.
- Конечно, сейчас нарисую.
Мишель улыбнулся и отошел, сейчас сын очень занят. Он будет задавать вопросы, пока не поймет все до тонкостей. Нет, наверное, военная служба не для него, скорее всего, он будет ученым, да и здоровье… хотя сын очень вырос за то время, что они не виделись, и сейчас не кашляет, но все же необходимо свозить его в Петербург к лучшему доктору.
Хорошо, что Лиза девочка очень здоровая, а выросла-то как! Мишель иногда со страхом думал, что Лиза может его забыть, но, к счастью, страхи не оправдались. Лиза очень обрадовалась отцу и старалась проводить с ним как можно больше времени, вот и сейчас они с Мишелем уговорились пойти к пруду посмотреть на какую-то необыкновенную лилию, про которую рассказывали старшие дети.
У пруда Мишель опять встретил тетушку Ольгу. Поразительная женщина! Теперь она делала эскизы вместе с Платошей. Как ей удается быть повсюду почти одновременно? И, самое главное, Платоша ее не дичится. Эх, мальчику бы еще маменьку, вот такую же, как Ольга, или Ксана, которая бы не боялась потратить на ребенка свое время. Женился бы Платон, что ли… ну, Бог даст… не сглазить бы!
- Вы не родственница ли графу Калиостро? – с улыбкой спросил Мишель у тетушки Ольги, когда дети пошли искать эту необыкновенную лилию.
- Может быть, может быть… у меня множество родственников по всему свету, а еще больше знакомых. Кстати, я очень рада, что и Платон здесь, и с сыном, я ведь ему прихожусь, если память мне не изменяет, троюродной кузиной со стороны матери его дяди.
- О, Боже! Вы и Платону родственница?! – Мишель засмеялся.
- Да! Впрочем, может быть и не троюродная… и не кузина… неважно! Главное, я с Толстыми в родстве. И с вами, Мишель, и с вашей женой… вот я по- родственному и позволила себе… дайте слово, что не будете сердиться.
- Конечно, не буду, а в чем дело?
- На Пасху я подарю вашей жене платье! Оно, конечно, не очень ловко, но… мы же родственники. Я уже заказала. Я просто обязана это сделать, ведь ее персиковый туалет погиб по моей вине.
- Как это по вашей? – удивился Мишель.
- Ну… я заплатила Арине, чтобы она прожгла платье. Не ругайте ее. И Евдокии, хозяйке ее, ничего не говорите. Я девушке сразу сказала, что куплю барыне Варваре Петровне новое платье, а деньги дала так просто, в подарок.
- А зачем вы это сделали?
- Вы это платье видели? Женщина в таком ходить просто не может! Мишель, вы слово дали, что не будете сердиться. Я, когда с вами познакомилась, сразу поняла, что вы не рассердитесь, если правду узнаете.
- Да я и не сержусь, что вы! Я с вами полностью согласен!
Мишель и тетушка Ольга заговорщицки рассмеялись. Мишель пришел в отличное расположение духа, вообще, он был полностью счастлив. Жена и дети рядом. Никаких ссор и скандалов, днем – общение с друзьями, ночью – ласки Вареньки. Жизнь прекрасна! Правда, слухи о войне… но сейчас Мишель не хотел думать об этом.
Как всегда на Пасху, светило яркое солнце, казалось, что природа радуется вместе с людьми. День прошел в веселье. Наконец-то пришел черед подарков «для души». Алешка очень обрадовался книгам, которые привез ему Мишель, особенно переплетенной в кожу подшивке журнала господина Карамзина «Детское чтение для сердца и разума», жаль, что нынче таких хороших журналов для детей не издают.
Лиза уснула в обнимку с огромным медведем, Платоша весь день рисовал новыми красками, правда, не меньшую радость доставил ему игрушечный конь, подаренный отцом. Варя долго отказывалась брать в подарок платье от тетушки Ольги, но общими усилиями ее уговорили. Платье было прелестно и очень шло Варе. Мишель же сделал жене еще один подарок – кольцо с бриллиантом.
- Мишель, я так счастлива сегодня, - Варя стояла у окна и смотрела на звезды. - Спасибо тебе!
- Тебе спасибо, что ты у меня есть.
- Ты меня просто засыпал подарками.
- Еще не совсем…
- Что?! Мишель, я чувствую себя неловко.
- Отчего? Тебе нравятся мои подарки?
- Конечно, нравятся, а тебе понравилось то, что я для тебя приготовила?
- Да, очень! А сейчас закрой глаза…
- Мишель! Какая прелесть! Астролябия! Какая она красивая! Я так о ней мечтала, хотя этот прибор и не очень-то нужен, но все же…
- Ну вот, я так и предполагал, что самый бесполезный подарок вызовет самый большой восторг. Знаешь, я ее увидел, и мне показалось, что она чем-то похожа на тебя…
- Что, я такая же округлая?
- Немножко! Ну, что ты… Варя, обиделась, что ли?
- Нет, Мишель, я прислушиваюсь…
- К чему?
- Знаешь, похоже, младенчику нравится астролябия, он как будто ручки к ней тянет… астролябия… какое название красивое… обними нас, Мишель.
Мишель обнял жену, в этот миг ему больше не о чем было мечтать. Он был счастлив.

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 10-08, 10:44 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 23-06, 13:24
Сообщения: 181
Откуда: Рига, Латвия
Итак, почти до 3 ночи читала :oops: просто не могла оторваться. Не знаю, может у меня слишком воображение бушует, но читаю и вижу картинку в голове или кино! Заметила, что картинка получается только тогда, когда интересно :wink: А тут, очень интересно!

Лотточка! Спасибо огромное за такое чудесное произведение! Я в полном восторге!

Вот только хочу спросить, правильно ли читаю? Когда уходит любовь. Часть первая. И в горе и в радости. Это начало, верно? :oops:

_________________
http://wearinghalo.livejournal.com/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 10-08, 22:22 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 22:45
Сообщения: 17095
Правильно читаешь. Читай. Это начало и есть. :smile:


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 17-08, 14:50 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
Спасибо :wink: приятно очень :wink: Читаешь правильно. Тут еще и вторая есть часть в таком же формате. А третьей нету. Третья частично на том форуме,на старом, а частично на этом уже. Так что если захочешь прочитать - могу скинуть на почту.

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
СообщениеДобавлено: 25-06, 09:56 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 10-06, 17:37
Сообщения: 127
Ох, ну и попала же я! Только-только дочитала Дневник, не успела от него отойти, а тут такое)))). Я, как русский человек, воспитанный только на сказках со счастливым концом, сначала расстроилась. Думаю, ну вот всегда так, идилия только до свадьбы бывает :-? Но дальнейшее чтение порадовало, и приключений хватает, и романтики. А больше всего почему то Дарни умилил, очень уж удачные описания его возни с детьми, да и женитьбя тоже порадовала :lol: Спасибо за такой классный фанфик, бум дальше читать.

_________________
Купила мелок для тараканов. Теперь в голове тихо - сидят, рисуют...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
СообщениеДобавлено: 25-06, 13:36 
Не в сети
Дама Сердца Его Ироничного Величества
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15-12, 20:23
Сообщения: 9419
Мне очень приятно, что вам понравилось. :) Вторую часть читать можете здесь, а третью тут не выкладывали до конца (вернее как раз начала и нет) В общем, ее, если захотите, удобнее будет на мейл переслать. :)

_________________
Третье тысячелетие наступило.
Увы, на те же грабли...

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 12 ] 

Часовой пояс: UTC + 4 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Найти:
Перейти:  
РейСРёРЅРі@Mail.ru
Создать форум

cron
Powered by Forumenko © 2006–2014
Русская поддержка phpBB